— Только не вези меня в больницу.
— Я тебя, Марта, домой отвезу.
Сани были низенькие и широкие. Поликарп укутал Марту и дочку в кожух и прикрыл одеялом.
— Тут недалеко, Марта… — И сани легко заскрипели полозьями по укатанной дороге. — Ты помнишь, как вытянула меня с поля боя под Калачом? Три километра тянула на плащ-палатке…
За Косопольем дорогу перемело снегом, дымились косые наметы, сани вязли, проваливались в холодные белые волны, но Поликарп не останавливался, только вот возле этой старой вербы подошел к Марте:
— Живые? Потерпите, скоро будем дома.
Лишь теперь Марта почти физически почувствовала, как Поликарпу было тяжело везти их со Стешей в том заснеженном мороке, когда казалось, что на всем белом свете не было никого, кроме них. Дитя заплакало, и это вывело Марту из забытья. Стеша хотела есть, чмокала губами, ища грудь матери, но Марта не имела сил и шелохнуться, руки будто закостенели. Поликарп кинулся к ним:
— Марточка, чего оно? Холодно?
— Надо накормить Стешу, — еле шевелила губами Марта. — Я не знаю, есть ли у меня молоко, может, перегорело… Попробуй расстегнуть, Поликарп…
— Как же я? — совсем растерялся Поликарп. — Такой ветер…
Чугай мгновенно сбросил с себя кожух и еще им прикрыл Марту с дочкой, затем осторожно просунул руку под два кожуха, под одеяло, нащупал пуговичку на кофте, неумело расстегнул и прикоснулся к Мартиному телу. Одеревенелые пальцы скользнули по груди, потом Поликарп нежно высвободил тугой сосок. Он ожег ему руку, но, наверное, никогда более в жизни Поликарп не ощутил такого священного трепета, когда они вдвоем с Мартой кормили свое дитя.
Пока Стеша сосала, Поликарп, в одной лишь гимнастерке, продолжал тянуть сани. Покрылись инеем его плечи, грудь, ордена. Теперь он словно породнился с этой метелью, потому что и сам был будто изваян из снега. И теперь ласкал его ветер, как своего, и ластилась к нему пурга.
— С-с-ы-ын, снеговой с-с-сы-ын, — высвистывала поземка, ожидая, что Поликарп упадет и уснет на белых снегах, — зас-с-сни, зас-с-сни, с-спи, с-спи.
Поликарп споткнулся и упал в холодный пух. А тут тепло. Полежать бы немного, отдохнуть, совсем выбился из сил… Спать, спать…
— Поликарп! — крикнула Марта. — Встань! Вста-а-ань!!! Родненький мой! Встань, а то захватит буран!
«Встать! — истошно кричит лейтенант Карагач. — В бой! За Сталина — ура!»
Поликарп лежит в окопе. Бой. Атака. Все бегут. Карагач размахивает пистолетом:
«За Сталина — ура!..»
Чугай сжимает автомат и вылетает из окопа.
— Куда ты бежишь?! — вырывает из прошлого Поликарпа голос Марты.
Нет ни Карагача, ни боя, ни окопа… Марта, его Марта с ребенком на саночках…
Поликарп надевает кожух, подпоясывается и тянет сани дальше, а может, и не одни сани тянет Чугай, а все поле, всю землю с зимой на ней…
С тех пор много отбушевало зим над этими полями, над Сосенкой, в которой Марты уже не было…
Впереди показался старый сосенский ветряк. Может, Марта и не подошла бы к нему, но тропинка повела женщину за собой. Возле этого ветряка они прощались с Поликарпом, когда уезжал он на заработки. Здесь всегда все прощались: когда шли на войну или на службу в армию, учиться в города или на заработки.
Поликарп стоял тогда с котомкой в руке и виновато смотрел на Марту:
— Ты не сердись, что оставляю вас. Заработаю денег, — прикоснулся к топору, обмотанному рушником, — и тогда уже никогда, Марта, мы не расстанемся. Хату новую построим. Куплю тебе зеркало. Вернусь и при земле буду… Дочку береги и себя… для меня… Помни, Марта, что мой свет на тебе клином сошелся.
Марта обошла вокруг ветряка.
«Стешка + Платон = любовь» — прочитала выцарапанное на крыле признание. Кого ж ты полюбила, Стешка?.. Платона… Платон. Это брат Галины. А может, кто-то другой… и Стешка другая… И любят ли они друг друга, или это просто слова? Никто ведь не знает, где начинается любовь и где ее конец. Разве Марта думала, когда вытаскивала из боя Поликарпа, что этот раненый автоматчик станет ее судьбой? Сколько она спасла за войну солдат! Молодых и старых выносила из-под огня, живых и мертвых. Приставали к ней в госпитале те, что возвращались к жизни, — рядовые и офицеры, фронтовики и тыловые писаря, а понравился Чугай. Был молодой, красивый. Лежал на операционном столе, смерть уже витала над ним и меняла на свой манер его лицо: заострила нос, высекла две глубокие морщины возле рта, пригасила глаза — умирай. Но Чугаю было мало шести немецких пуль. Он выжил, а когда начал ходить, Марта увезла его выздоравливать в дом к старенькой бабке на окраине Калача. Выходила солдата и проводила опять на фронт, уже нося под сердцем его ребенка…