Зашло солнце, и растаяла длинная тень от ветряка. Марта спустилась тропинкой к Русавке, обойдя стайку молодиц, стиравших на мостке. Женщины подоткнули юбки и бесстыдно светили тугими бедрами, взлетали над головами вальки: лясь, лясь. Увидели Марту.
— Кто ж это такая?
— К кому это она?
— Ишь, как задом вихляет!
Лясь-лясь — вальки.
Дописав Стеше письмо, Поликарп достал из буфета баночку вишневого варенья и старательно смазал крылышко конверта. Так он делал всегда, полагая, что в дороге конверт обязательно расклеится. Сейчас бросит его Чугай в почтовый ящик и пойдет в клуб. Все равно, что там будет: кино или танцы, лишь бы на людях. Достал чистую рубаху, надел праздничный костюм: Стеша не пускала его на люди одетым как попало. «Ты у меня, тату, красивый и молодой…»
Когда Чугай сбрил бороду, то и Стеша не сразу его узнала. Ходил чернобородый дед, вурдалак, а теперь стоял перед Стешкой широкоплечий, могучий мужчина, с резкими чертами лица, с курчавым, в изморози седины, чубом. «Так вот ты какой у меня, тату! — кричала Стеша. — Я ж тебя никогда таким не видела».
Поликарп подошел к шкафу и боязливо заглянул в зеркало. Ты смотри… Неужели это я? Черт бы меня побрал! Я! Пятьдесят лет за плечами, шесть пуль в груди, и хоть в новобранцы бери.
Сосенка по-своему реагировала на внешнюю перемену Чугая:
— Будет жениться.
— На ком?
— Евдоху Притыку возьмет.
— Да бре…
— Хрест святой!
— Что вы там плетете? До конца веку один будет жить. Он ту, первую, забыть не может. Карточку в сундуке держит и по ночам смотрит.
— Карточку той растрепы?
— Это он бороду сбрил, потому что приедет фотографщик в газету снимать. Мой Стратон каждый день скребется, даже посинеет, а фотографщика все нету.
— А я говорю, что это он кару с себя снял… за тот пожар. Ходил по свету, как проклятый, ожидая прощения…
— Да, да, ему еще мать, покойная Степанида, завещала перед смертью, чтобы грех свой тут перед людьми искупил…
— За всех перемучился. А душа у него чистая…
— Это любовь окаянная довела.
— За ту шлендру пострадал… А за меня ж никто и курятника не спалил.
— А за меня, когда была девкой, Грицько выбил два зуба Ереме Федорчуку. Бывает, встречу Ерему, увижу два железных зуба, и так мне станет весело, будто у мамы побывала…
— Видать, женится-таки Поликарп.
Так, кстати, думала и Христина Савовна — жена бухгалтера Горобца. И не только думала, но и проявляла некоторую инициативу. Как-то, встретившись с Чугаем на именинах, шепнула, что имеет на примете очень славную молодицу в Сновидове.
— Писаная красавица!.. Еще молодая. Так, как и мне, лет сорок пять — сорок шесть.
Вы, конечно, помните, что уважаемой Христине Савовне сорок шесть было и три, и пять лет назад, но не следует быть таким придирчивым.
— Не собираюсь я жениться, — буркнул Чугай.
— Да разве ж можно, чтоб такой мужчина пропадал? Ты, Поликарп, еще кого-нибудь осчастливишь.
— Поздно уже, Христина.
— Коляда ведь женился на Меланке и двух сыночков каких имеет! Как два солнышка!
— Мне уже не светит…
Скрипнула калитка. Поликарп с ботинком в руке вышел в сени — и зашаталась под ним земля, покосились стены с венками лука и вязанками кукурузы.
— Здравствуй, Поликарп…
Он пропустил Марту в комнату.
— Здравствуй… — Положил ботинок на стол и придвинул табуретку. — Здравствуй.
Стояли друг против друга, словно два изваяния. Смотрели не моргая. Часы на стенке отсчитывали секунды, минуты… Наконец часам надоело, они зашипели и зазвенели: дзинь-бам, дзинь-бам… Восемь раз.
— Садись, Марта, — еле вымолвил имя.
Она обвела глазами комнату: все, как и было, будто вчера уехала отсюда… Печь… Скамейка… Крюк в матице… на нем когда-то висела Стешкина люлька…
— Садись, Марта…
Марта уронила чемодан и упала к Поликарповым ногам.
— Прости, прости… или убей…
Чугай хотел поднять ее, но она прижалась щекой к его колену и плакала. Все-таки Поликарп развел ей руки и легко поднял, усадил. Прихрамывая в одном ботинке, принес Марте воды. Марта долго пила, исподлобья смотрела на Поликарпа, будто боялась: как только оторвется от кружки — случится что-то ужасное.