Чугай закрыл глаза, отошел к дверям и опять посмотрел: Марта. Его Марта! Она немного изменилась, однако это она. Можно подойти, обнять ее, поцеловать в давно забытые губы… Можно кинуть ее на пол и бить, топтать ногами, срывая свою злость, свое горе… Один шаг, один взмах руки, и распластается на полу эта красивая сука, которая разбросала по свету его счастье, его любовь… Будет извиваться, умолять, кричать, но нет пощады за те годы, окутанные колючей проволокой в колонии, за мать, что ослепла с горя, за Стешу, которая забыла слово «мама».
— Бей! — Медная кружка покатилась по полу.
Кого бить? Ту, которую не мог выбросить из сердца? Марту, которая тащила его, полумертвого, по сизому снегу на плащ-палатке? Марту, которая пришла к нему такой чистой и родила дочь?
Дзинь-бам — еще тридцать минут бросили в вечность часы. Кружка на полу. Ботинок почему-то на столе. Обулся, поднял кружку.
— Зачем ты приехала?
— Не знаю… Выгонишь?
— Из своей хаты еще никого не выгонял. Где живешь?
— В Луганске. С ним… У нас есть дочь… Фросинка… А где… где Стеша?
— Не забыла, как звать? Восемнадцать лет прошло… вспомнила.
— Говори — я лучшего не заслужила!
— Стеши нет… Здесь, в Сосенке, у тебя никого нет. Напрасно приехала.
— Почему? Тебя увидела… Прости меня, Поликарп…
— Я не бог. И без моего прощения проживешь.
— А совесть?
— О совести говорить не будем и о грехах… Какой же это грех: полюбила другого и… уехала. Только не надо было убегать. Сказала б мне — разошлись бы по-доброму. Дочь я тебе все равно не отдал бы, ты могла б еще их дюжину нарожать, а сама хоть на четыре стороны…
— Я… я не знаю, как это случилось, Поликарп… Хоть убей. Я ж любила тебя!
— Любила… Еще сосенская земля с моих сапог не стряхнулась, а ты уже вылеживалась на подушках Ладька. Или он тебя силой взял?
— Нет… Я не могу объяснить, как все произошло.
— Я знаю, как это делается.
— Если бы ты не поехал тогда за теми проклятыми деньгами, то мы б… и до сих пор с тобой… Я не думала убегать с Ладьком, я б возвратилась, и пусть бы ты потом казнил меня за измену… Но я напугалась, когда ты поджег хату… а потом загорелось село. И мы бежали… Я не любила его и не…
— Это сейчас неважно.
— Как хочешь: верь — не верь, а я любила только тебя.
— Ты приехала через восемнадцать лет, чтобы сказать мне об этом?
— Я жалею, что не приехала раньше.
— Марта, не было тебе сюда пути и нет… Ужинать будешь?
— У меня с собой…
— Мне для тебя хлеба не жалко.
Поликарп вышел из хаты, — слышала, как возился в чулане, рубил дрова. Марта расставила на столе тарелки, достала из чемоданчика колбасу, сыр. Чугай принес огурцы, сало, растопил печку.
— Что ты хочешь делать, Поликарп?
— Жарить яичницу.
— Не надо.
— Должен тебя угостить.
— Давай помогу.
— Помогай. — Поликарп отошел от печи. — Ты уже отвыкла от ухвата?
— Привыкну. — Марта сняла жакет, стояла возле печи раскрасневшаяся, улыбающаяся, домашняя.
Чугай резал хлеб, иногда поглядывая на Марту, не веря себе, что это она стоит.
— Нарезал ты, Поликарп, хлеба, как на свадьбу! — вывела Чугая из задумчивости. Потом взяла ухватом сковородку. — На что поставить? Давай вот ту глиняную миску!
Наконец как-то приладили сковородку на столе. Марта вынула из сумочки зеркальце и пудру, начала прихорашиваться. Привычно прищурила глаза (Поликарп помнил, что она всегда щурилась, когда смотрелась в зеркало), напудрила нос, мазнула розовым тюбиком по губам…
«Черт бы их побрал, этих баб, — подумал Поликарп. — Еще час назад валялась в ногах, как шкодливая кошка, а сейчас уже тебя готова увидеть перед собой на коленях».
— Садись, Поликарп. — Не он, а она пригласила его к столу.
Хозяйка нашлась! Надо поставить ее на свое место, — решил Поликарп. Почему это она командует в его доме? Надо было не пускать ее и на порог. Прогнать…
— И ты, Марта, садись, — Поликарп не поверил, что это сказал он.
Марта положила ему на тарелку сала и колбасы, разрезала вдоль огурец, посыпала солью:
— Я не забыла, что ты так любишь.
Давно уже не слышал этих слов Чугай. Поколебался, потом принес из другой комнаты бутылку водки, настоянную на калгане.
— Выпьем?
— Выпьем! — Марта кинулась к буфету, принесла две рюмки. — Я из этой зелененькой любила пить.
За окном послышались шаги. Марта поймала растерянный взгляд Чугая.
— Я могу уйти в другую комнату.