— Ты расскажи Марте, как променяла телку на бычка.
Или:
— Еще наговоритесь. Ты расскажи-ка, зачем тебя на пасху в Одессу носило…
Все обращались к Марте, как к хозяйке этого дома, будто она никуда и не выезжала, будто и не было того страшного пожара и ее бегства. Поликарп удивлялся, как быстро вошла Марта в свою роль. В ее поведении не было ничего нарочитого. Человеческая трагедия, покоряясь неписаным законам жизни, постепенно утрачивала свою остроту, отходила в потайные уголки души, чтобы умереть окончательно или при первой возможности взорваться новыми борениями страстей, оскорблений, ревности и тревог.
Глаза Текли рыскали по комнате. Где же вещи Марты? Что она привезла? Ничего Текля не видела, кроме маленького чемоданчика. Когда терпеть уже не было сил, Текля наугад закинула:
— Это вам, Марта, уже и шкаф надо новый покупать.
— Зачем?
— Как привезешь багаж, так его ж надо куда-то девать…
— Ты, Текля, лучше расскажи Марте, как тебе орден вручали, — посоветовала Христина.
— Да что там рассказывать, — заважничала Текля. — Вручил, значит, нам ордена секретарь областной партии. Что кто заслужил. Снопу дали Золотую Звезду, Платону — орден Ленина, мне с Никодимом — по «Почету». До полночи раздавали да награждали, потому что мы вывели наш колхоз, Марта, в такие передовики, что нас уже и не видно тем, кто сзади… Вот секретарь и прикрепил мне и Никодиму по ордену… Села я себе у трибуны и рассматриваю свой «Почет». А Кожухарь и говорит мне: «Видишь, какой Савка Чемерис радый. Это он оттого, что ему больший орден, чем твоему Никодиму, дали». — «Как больший?» — спрашиваю. А он мне: «Трудовой орден выше, чем «Почет». Как услышала я это, то мне уже и праздник не праздник. Не жаль мне для Савки Трудового, но обидно за Никодима. Разве он хуже? Сижу я да горюю, а тут Платон и говорит мне: «Может, вы, тетка, слово скажете?» И уже слышу, как Макар Подогретый объявляет, что будет говорить награжденная Текля. Я, конечно, поблагодарила партию и власть за внимание и ордена, а потом говорю секретарю обкома: прошу вас забрать Трудовой орден у Савки Чемериса и отдать его моему Никодиму, а Савке дать «Почет», потому что у Савки работа конная, он всегда на возу и в теплой конюшне, а мой Никодим сколачивал наш колхоз из досочек, и нет такой постройки в артели, где б не было его рук и головы. И летом, и зимой он в той колесной, дома не держится, а Савка коней накормит и покуривает с фуражирами… Потом подумала я — и говорю: а чтоб не было обидно ни Савке, ни моему Никодиму, то Трудовой орден отдайте мне, а мой «Почет» — Чемерису. Я ведь свой орден на свекле заработала, и с того сахара, что получился с моей свеклы, весь наш Союз может три дня сладкий чай пить. Сказала и села. Такое в зале поднялось: в ладони хлопают, кричат, смеются, а чертов Кожухарь громче всех — это же он подбил меня на такие слова. Подошел ко мне секретарь областной партии, при всех людях обнял и поцеловал меня, дай ему бог здоровья, да так уж поцеловал, что и до сих пор сладко…
Под конец ужина Мотря Савчукова запела:
Так с теми журавлями и вышли из хаты гости Чугая…
Поликарп проводил их до самых ворот, еще раз выслушал добрые пожелания и пошел было к хате. Пошел, да не дошел. Встал как вкопанный посреди двора на зеленой мураве под высокими звездами и задумался. Кто для него сейчас Марта? Жена, любовница? Не хочет он ее краденой любви, не должен он оставить сиротой еще одну дочь Марты. Пусть возвращается к своему Ладьку!
Долго ходил Чугай по саду, сбивая ногами холодную росу, ища ответа на то, что мучило его. «Пойду возьму спичек да еще поброжу», — подумал он.
В кухне было чисто, посуда стояла перемытая. Дверь в комнату прикрыта.
— Поликарп, где ты? Я жду, жду, а ты… — услышал голос Марты и вздрогнул. — Иди сюда, Поликарп…
Горел на столе ночник. Марта лежала в кровати.
— Иди ко мне, иди, любимый мой, — шептала так, как в первую их ночь. — Тебя одного любила и люблю… Чего ж стоишь? Я гадкая тебе? Не простил? Нет?! Тогда плюнь мне в лицо. Растопчи меня. Ну?!
Марта сорвала с себя простыню. Тысячи иголок впились в тело Чугая: Марта лежала перед ним нагая, обессиленно раскинув руки, будто распятая.
Чугай взял фуфайку и вышел из хаты…
На рассвете, пробродив всю ночь по Выдубецким холмам, Поликарп заглянул в окно. Марты не было… Рванул дверь, чуть не сорвал с петель, вбежал в комнату. На столе белел листик бумаги: «Поликарп! Проклятая, растоптанная — все же люблю тебя. Марта». На другой бумажке — адрес и дописано: «Напиши, где наша Стеша».