— И еще я хочу попросить наших строителей, чтобы до собрания соорудили в Сосенке типовой дом, какие мы будем строить для тех, чьи дома придется снести, — сказал Турчин.
— Мы просили б, чтоб и ты, Николай Борисович, приехал на собрание. Приглашай, Платон, — Мостовой подмигнул Гайворону.
— Пожалуйста, но я не знаю, чем буду вам полезен, — Маркиянов на мгновенье задумался и засмеялся: — Понял. До чего же хитрый народ пошел! Деревом поможем, Платон Андреевич. Обещаю.
— Пора, товарищество, — посмотрел Мостовой на часы. — К шести часам приглашаю вас в райком, а сам заеду в Сосенку. До встречи!
— Хочу заехать к Нечипору Ивановичу, — уже в машине сказал Мостовой Платону. — Надо его успокоить.
— Нет Нечипора Ивановича.
— А где?
— Вчера уехали. Он, Кожухарь Чемерис. На «Запорожце».
— Куда?
— Не сказали.
С тяжкой обидой в сердце возвратился из клуба Нечипор Сноп. Как Савка Чемерис ни уговаривал его, как ни успокаивал, Нечипор грустно качал головой и повторял:
— Никому я уже не нужен, никому… ни земле, ни людям.
— Ой, Нечипор, не так, — Савка забегал Снопу наперед и заглядывал в глаза. — Не может без нас земля и… они не смогут…
…Когда стемнело, пришли к Снопу Кожухарь с Никодимом Дынькой — на совет.
— Надо тебе, Нечипор, — размахивал своими длинными руками Кожухарь, — ехать в обком к Шаблею.
— Правильно! — сказал Савка. — Я тоже поеду.
— А можно и выше! — добавил Никодим.
— Сначала к Шаблею, потом — выше… А то если сразу до самого высокого, то нижний может обидеться, — размышлял Савка. — Шаблей сам из хлеборобов и должен понять нас.
— Откуда он сам? — спросил Дынька.
— Из Подольской области, — ответил Михей. — Когда его избирали в депутаты, так я читал на плакате у Подогретого.
— Да и Нечипор с ним в дружбе, — размышлял Чемерис. — Поедем к Шаблею. Не может такого быть, чтобы один человек, хоть и областной представитель, да больше значил, чем общество.
— Если б хоть умный, — поддержал Кожухарь. — Ты же видишь, как тяжко людям расставаться с землей, так подумай и погрусти вместе, а тогда уже и решим, не чужим ведь отдаем землю эту. А он на крик: «переселю» да «демагогия»!
— А что это такое — демагогия? — спросил Савка.
— Это, — наморщил лоб Кожухарь, — когда ты, к примеру, языком треплешь, лишь бы пар со рта не зря шел.
— Понял, — сказал Савка. — Интересно, куда это он может меня или Нечипора переселить из моего села?
— Куда захочет, — Дынька всегда побаивался разных представителей и вообще официальных лиц. — Пришлет Валинов в село оргнабор, выпишут тебе бумагу, паспорт, дадут денег и… будь здоров.
— Демагогия! Хоть твой сын и секретарь сельсовета, а ты, Никодим, никаких законов не знаешь! — рассердился Савка. — «Куда захочет, переселит!» Демагогия. Правду говорил Михей, лишь бы даром изо рта пар не шел.
— Поедем к Шаблею, — согласился Сноп. — Только об этом никому, дело ведь серьезное, и крику нам не надо.
— А меня возьмете? — тихо спросил Кожухарь.
— Посмотрим! — ответил Сноп.
— Михея надо взять. Может, о политике зайдет разговор у Шаблея, так Кожухарь ему все расскажет…
— Про политику Шаблей не меньше меня знает, — скромно заметил Михей.
— Я подумаю, — так и не пообещал твердо Сноп.
— А когда же вы поедете? — поинтересовался Дынька.
— Завтра! — вырвалось у Савки.
— Нет, — возразил Сноп. — Нет, сначала закончим сев в третьей бригаде, вывезем на завод свеклу.
— А зачем это нам ждать? — Кожухарь сказал так, будто уже решено, что и он поедет.
— Для порядка. Спросит Павел Артемович: а как вы хозяйничаете? Так мы ему скажем: все работы закончили, так, мол, и так… мы хозяева…
— Мудрая у тебя голова, Нечипор.
Еще несколько неприятных дней пережил Нечипор Сноп, когда явился в Сосенку проверять заявление Валинова представитель партийной комиссии. Рассказал ему Сноп о собрании и о своей стычке с Валиновым. Но объяснение писать отказался.
— Извините, но получается, что вроде я должен оправдываться и писать на Валинова… А я ни на кого не писал и не буду… В глаза все скажу, а писать не буду. Обидел меня Валинов, всех обидел, и полагаю, что хочется ему легко по жизни ходить. Зачем это он написал? Не то у него болит, что у нас, и не о «Факеле» он печется. А о том, чтобы перед начальством оправдаться, чтобы все увидели, какой он хороший и преданный. Всех облил дегтем, а сам чистенький. Не буду я, товарищ инструктор, доказывать Валинову, что я, и Гайворон, и Мостовой — настоящие коммунисты… Если он не захотел понять нашей души, то пусть бы хоть на раны посмотрел… У меня и у Саши Мостового их столько, что может хватить на целый взвод.