— Просим, чтоб вы нас перед сыном поддержали! Чтоб поддержали! — надрывался Савка.
— Я ему… О, я ему! — грозился Артем. — Пусть себе тот уран ищет в другом месте, если ему надо… Ничего, я с ним поговорю… я ему растолкую… Так, говорите, по тридцать центнеров пшеницы собирали?
— По три-дцать, — скандировал Кожухарь. — Росла, как море!
— Я ему… О, я ему, — заходился от кашля Шаблей. — Что он, не может себе накопать того урана где-то в другом месте?! Попроси шахтеров, так они тебе накопают хоть эшелон.
Сухонькая, проворная жена Шаблея Устина выставила на стол все, что было в доме, Артем Корнеевич достал из буфета огромную граненую бутылку с цветной этикеткой.
Савка силился прочесть, но не сумел.
— Называется выска, — пояснила Устя. — Павлуша привез несколько бутылок старику, да уже с год стоят.
— Самогон заграничный, — постучал ногтем по бутылке Артем Корнеевич. — Но наш лучше. Есть у нас тут одна вдовушка, так очень уверенно гонит — огонь.
Устя уговаривала мужа, чтоб никуда не ехал, но Артем Корнеевич и слушать не хотел.
— Люди ж меня просят! И я должен за них постоять. Я тому Павлу расскажу… Я ему… о-хо-хо, ка-хи-кахи…
Артем Корнеевич натянул старенькие синие галифе и гимнастерку — суконную, командирскую, с дырочками от орденов, Устя подала ему короткое коричневое пальто и велюровую шляпу.
— Сыновнее донашивает, чтоб добро не пропадало. — Устя замотала шарфом шею Артема Корнеевича, а потом принесла яиц, пирогов, две баночки варенья и торбочку творога. Все это сложила в корзину и проводила гостей из дома. — Гостинец передашь. Да не задерживайся!
— Я ему… я ему расскажу, о-хо-хо-хо, кахи-кахи, будь здорова, Устя! А я ему… ох-хо-хо…
Без особых происшествий экипаж «Запорожца» благополучно прибыл в областной центр. Артем Корнеевич убеждал, чтобы ехали прямо на квартиру к сыну, но Сноп запротестовал:
— Мы по делам, Артем, а не в гости. Давайте в обком, я дорогу знаю.
Михей остановил машину возле огромного дома с колоннами. Милиционер открыл перед ними дверь:
— Прошу предъявить партийные билеты.
Нечипор показал свой билет.
— А ваши? — обратился к спутникам Снопа дежурный.
— А они… тово… беспартийные, — пояснил Нечипор.
— Тогда надо заказать пропуска, пройдите, пожалуйста, вон в те двери.
— Чего это он? — спросил Артем Корнеевич.
— Беспартийным пропуск надо! — крикнул Сноп, и милиционер вздрогнул.
— Что?! Мне к сыну по пропуску? — вопрошал Артем Корнеевич. — К Павлушке?! А что это он за такие порядки позаводил? А ну, позови-ка мне его! Скажи, что отец приехал из Белой Горы!
Растерянный милиционер куда-то позвонил, и через несколько минут по широким ступенькам сбежал, улыбаясь, Павел Артемович Шаблей.
Они обнялись с отцом, трижды поцеловались, потом Шаблей поздоровался с гостями.
Шаблей проводил их по красной дорожке на второй этаж, широко открыл дверь своего кабинета. За длинным столом сидели люди. Увидев старого Шаблея и его спутников, встали.
— Сидите, сидите, — махнул рукой Артем Корнеевич и начал раздеваться. — Что это у тебя, Павло, совещание?
— Совещание, тату!
— А я и думал, что совещание, — сказал старик и сел возле стола. — Так ты, сынок, поговори с людьми, а мы послушаем.
— Да нет, батька, мы потом. Извините, товарищи, отец приехал… А с вами встретимся вечером.
Павел Артемович попросил секретаршу, чтоб никого не соединяла с ним по телефону, и повел гостей в соседнюю небольшую комнатку. Тут стояли мягкие кресла, диван, столик и шкафы с книгами.
— Как же вы собрались все вместе? Не могу понять. Где Сосенка, где Белая Гора… Рассказывайте.
…Трижды звонил из Косополья Валинов, умолял соединить его с Шаблеем, но секретарша была неумолима:
— Занят.
— С кем же это он заседает? Большое начальство приехало?
— Очень большое…
— А кто, кто?
— Отец.
XV
Хуже всего на свете — это быть маленьким. Нет, не таким, что лежат в люльках или в сверкающих колясках. Те живут как при коммунизме или еще лучше: все возле них пританцовывают, не успеет рта раскрыть, а ему то соску, то конфетку, то игрушку, сказочки рассказывают, песенки поют — никакой заботы. А если оно, полеживая и подрыгивая ногами, вдруг пролепечет ба-ба-ба, то все в доме словно ума лишаются: поднимут такой тарарам, будто оно произнесло речь.
— Оно уже сказало «баба»!
— «Мама» — оно сказала. Ах, ты ж мое малое, умненькое.
— Оно сказало не «баба», — а «папа».