— Угу… Я когда думаю о тебе, Леся, то все могу… Открываю новые земли, звезды, строю ракетопланы… Ты замерзла?
— Немножко.
Они зашли в купе. Бабушка спала, Вера, наверное, тоже. Василь накинул на Лесины плечи пиджак. Так они и сидели, прижавшись друг к другу. Леся уснула, склонив голову на плечо Васька. И он боялся пошевельнуться, чтобы не разбудить ее. С верхней полки на них смотрела Вера и плакала…
Наталка вернулась из Прибалтики посвежевшая, веселая. Люда и Ольга Аркадьевна пришли к выводу, что она немного похудела и это ей к лицу. О подробностях пребывания на Рижском взморье не расспрашивали, хотя и мать и ее подруга сгорали от желания услышать, как проводили время Наталка и Давид. Ольга Аркадьевна сразу заявила, что дочь у нее «не такая» и вообще никаких подозрений быть не может. И не приведи господи, если что-либо дойдет до Михаила Константиновича.
— Мадам, — весело заиграла глазами Люда, — что вы делаете из меня дурочку? Ваша дочка вела себя там как непорочный ангел, но не надо это афишировать, потому что сегодня, когда мы на веранде ужинали, Давид все время под столом держал свою руку на ее колене.
Ольга Аркадьевна видела, как, прощаясь с Давидом, Наталка чмокнула его в щеку, а поэтому, когда остались с дочерью вдвоем, спросила:
— Наташенька, какие у вас отношения… с Давидом?
— Мир и дружба, солидарность и невмешательство во внутренние дела…
— Я серьезно спрашиваю.
— Не надо быть такой любопытной.
— Ты меня обижаешь, Наталочка. Когда-то ты обо всем мне…
— То было когда-то…
Чужая, она уже для меня чужая, — думала Ольга Аркадьевна. Навсегда исчезло то естественное доверие, какое бывает между матерью и дочерью.
В ту ночь, когда Ольга Аркадьевна пыталась не пустить Наталку к Платону, были порваны последние нити, связывавшие дочь с матерью. Нет ничего страшнее, чем оскорбить ж е н щ и н у. Это не прощается никогда, никому, даже матери.
Ольга Аркадьевна тоже считала себя несчастной. Она всю себя отдала семье, была нянькой Наталки, готовила обеды и ждала из командировок мужа. Теперь, когда дочь почти выздоровела, а муж вместе с полковничьими погонами сбросил с себя значительность, Ольга Аркадьевна, как говорят, взяла вожжи в руки. Михаил Константинович, человек мягкого характера, покорно принял эту перемену: делай что хочешь. Наталка же, эгоистичная, избалованная постоянным вниманием, отнеслась к перевороту в доме по-иному. Ей казалось, что мать, подчеркнуто декларируя свое превосходство, хочет вынудить и Наталку и отца отблагодарить ее за потерянные годы.
И это была правда. Когда Наталка возвратилась из больницы, спасенная и выхоженная, Ольга Аркадьевна постепенно начала замечать, что смотрит на дочку, как на еще одну ж е н щ и н у в доме. А тот вечер, когда мать показывала Наталке свои украшения, был последним мосточком между ними.
Наталка примеряла перед зеркалом медальоны, перстни, сережки, клипсы, потом собрала все это добро в шкатулку и хотела отнести в свою комнату.
— Но это мое…
— Твое? — удивилась Наталка. — Оно тебе совсем не нужно.
— Почему?
— Потому что ты уже старая…
— Я не старая! Я не старая! — кричала Ольга Аркадьевна. — Это вы с отцом сделали меня старой! Вы! Вы! Вы превратили меня в служанку…
Наталка швырнула шкатулку и выбежала из комнаты…
Ольга Аркадьевна долго и неутешно плакала. Такого оскорбления она не могла простить.
А теперь и без комментариев Людмилы она поняла, что в отношениях Наталки и Давида произошли определенные изменения. Это было видно из того, как они разговаривали друг с другом, как Наталка доставала из его чемодана интимные вещи своего туалета.
Ольга Аркадьевна была бы очень довольна, если бы быстрее закончилась эта Наталкина сосенская история, пусть бы уж выходила она замуж за Давида и позволила ей самой пожить так, как хотелось. Они с Людой даже выработали план своих будущих путешествий: Крым, Кавказ, Ленинград.
— У меня много друзей, и мы с тобой, Ольга, еще вспомним молодость, — загадочно усмехалась Люда.
Ольга Аркадьевна старалась всякими путями выведать у Наталки об их с Давидом планах. Наталка хорошо понимала мать, но молчала. Она еще и сама не знала, что будет. После той дубултовской ночи Давид стал еще внимательнее к ней, но в их близости не было никакой романтической окраски, душевного трепета. Каждый вечер Давид раздевался перед Наталкой и ложился с ней в постель, будто делал какое-то обыкновенное дело — завтракал или обедал. Это оскорбляло Наталку. Она смогла бы еще найти для себя оправдание, если б все это делалось в неистовом порыве страсти, когда можно потерять разум и силу над собой, но чтобы вот так буднично, банально спать с ним… Внутреннего протеста у Наталки хватило ненадолго.