А он, Валинов, разве лучше? Такой же, как Кутень, как Бунчук. Мелкий карьерист, негодяй, — вынес он сам себе приговор.
Но об этом до конца своей жизни не скажет Валинов никому.
Не сможет.
Васько придумал целую историю о поездке с Лесей в Киев, но рассказывать ее не пришлось, потому что вместе с деньгами положил в стол билеты. Платон, собираясь утром на работу, случайно их увидел, хотел разбудить брата и расспросить о Наталке, но решил не тревожить.
И в школе на переменке Васько доказывал Лесе, что Платону необходимо знать об их встрече с Нарбутовыми, но переубедить Лесю не смог.
— Может, она еще приедет, Вася, — надеялась Олеся.
— Нет, Платон должен знать правду, — настаивал Васько.
Этот спор продолжался и вечером, когда они вместе готовили уроки.
— Моя мама сказала, что никогда не надо спешить к человеку с плохими вестями, — сослалась на непререкаемый авторитет Леся. — Платон и так переживает.
— Я не хочу, чтобы моего брата обманывали!
Они притихли, увидев Платона. Он весело поздоровался:
— Как, молодое поколение? Грызете гранит?
— Васько на пятерки грызет, а я, — Леся скривилась, — схватила по химии тройку.
— Бывает… Как же вам ездилось? Ночевали у тети Дуси?
— Да… Мы были в кино и… на Крещатике. Очень мне понравилось. — Леся почувствовала, как покраснела от этой неправды.
— И тебе, Васько, понравился Киев?
— Мы не были в Киеве, — сказал, глядя на брата, Васько. — Мы… мы к Наталке ездили. В Винницу.
Леся удивилась, что Платон воспринял эти слова спокойно.
— Зачем?
— Чтобы поставить все точки над «i»…
— И что, поставили? — с иронией спросил Платон.
— Нет. Он сказал, что приедет, — ответил Василь.
— Кто?
— Давид. Ты не обижайся на меня, Платон, потому что так… так неправильно, — Васько шмыгнул носом.
Платон обнял за плечи Васька и Лесю и притянул к себе.
— Я вам очень благодарен обоим, но, наверное, не мы с вами будем ставить эти точки…
— А почему она так сделала? — тихо спросил Васько.
— Это может объяснить только она, Вася.
— Разве можно любить, любить, а потом… — Леся порозовела и умолкла.
— Можно.
— Но это… неправильная любовь, — сделал вывод Васько…
— Чудак ты, Вася. Думаешь, бывает любовь «правильная» и «неправильная»? Просто есть любовь или ее нет.
Васько пошел провожать Лесю. Дом вдруг стал немым. Немые стены, слепые окна, безмолвные фотографии. Лукаво смотрела на Платона Наталка. Он привык к этому снимку, но сейчас он будто увидел ее впервые: глаза холодные, усмехается. Платон вытащил из стола письма Наталки и бросил в печь. Показался в эту минуту себе смешным и сентиментальным, но письма жег.
Каждый вечер, когда Нарбутов возвращался с работы, он всегда заставал в доме Давида. Ему не нравилось, что Ольга заставляла Давида помогать ей по хозяйству, посылала в магазины и называла «наш Давид». Нарбутов молчал, потому что каждая его попытка выяснить отношения Давида и дочери заканчивалась бурными сценами, которые устраивала жена.
— Он спас жизнь Наталке, а я буду выгонять его из дома! Я еще не выжила из ума. И что здесь, наконец, плохого, что они дружат?!
Но после того, когда однажды Давид остался у них ночевать, Нарбутов решил поговорить с дочкой. Он позвал ее к себе и спросил:
— Прошу пояснить, что это значит?
— Давид будет жить на первом этаже, — ответила Наталка.
— Наталка, это переходит всякие границы… Не забывай, что у тебя есть муж.
— Ну, — капризно скривила губы Наталка, — не забывай, папа, что я уже взрослая.
— Что здесь у вас за дискуссия? — вошла Ольга Аркадьевна.
— Отец хочет выгнать Давида, — попробовала обратить все в шутку Наталка.
— Что?! — Лицо жены вытянулось. — Давид будет здесь.
— Нет. Пока я здесь хозяин… Я с ним поговорю. Я…
— Не смей! — крикнула Ольга Аркадьевна вслед мужу.
Давид сидел за журнальным столиком, читал английскую газету. Увидев взволнованного Нарбутова, встал:
— Что-то случилось, Михаил Константинович?
— Да… Извините, Давид, но я должен сказать вам… точнее, спросить…
Послышались быстрые шаги, в комнату вбежала Ольга Аркадьевна.
— Давид, не слушайте его!
— Я должен поговорить с Давидом. Я хочу знать, что делается в моем доме!
— Вы так страшно кричите! — вошла Наталка. — Соседей стыдно!
— Я слушаю вас, Михаил Константинович. — Давид спокойно закурил сигарету.