Бам-м-м — катится над селом. И — словно в ответ — над Русавкой вспыхивает зарево и взрыв потрясает ночь.
— А побей тебя сила божья, — шепчет Данила и опять шкворнем по рельсу: бам-м…
Гур-р-р, тррах — стонут русавские берега, и Даниле кажется, что это от его ударов вздрагивает земля. Смотрит на свою большую высохшую и немощную руку и, будто для проверки силы, еще раз бьет по рельсу: бам-м. Молчит берег, молчит ночь. Но ненадолго. Пошли колонны автомашин, насыпают плотину и днем и ночью. А к этому грохоту и содроганию еще и Михей Кожухарь со своими песнями:
Что до любви, тут всегда было много советчиков. За Кожухарем уже целый хор поучает какую-то девушку:
Только Михей Кожухарь вытянул длинную шею, взмахнул руками, чтобы еще от какой-то беды предупредить влюбленную, как в зал вбежал запыхавшийся шофер и с порога завопил:
— Граждане! Без паники, граждане! Беда!
— Что там?!
— Горит?!
— Да не горит, граждане, — уже спокойнее сказал шофер. — Чей-то дом… развалился… На бугорке, близ Русавки, такой… под стрехой… маленький…
Все повскакивали с мест и бросились к дверям.
— Небось моя!
— Да ты ж на Выселке живешь!
— Матвей, какой ты болячкой сидишь? У нас же дети там!
— Ой, боже мой!
— Спокойно, товарищи, — встал возле дверей Гайворон. — Сейчас пойдем и увидим.
— Да можно и не идти, — сказал Кожухарь. — Это моя завалилась… Так и знал: моя же на пригорке, возле Русавки… Идем, Ганя… А «Запорожец» не привалило? — спросил шофера.
— А бес его знает, — пожал плечами шофер. — Иду я от моста, когда вижу: клонится дом, клонится… да и сел…
— Мой, — махнул рукой Михей, выпил рюмку и вышел с Ганной из-за стола.
— Ой, бедна же ты моя хатенка, родная моя крыша, — приговаривала Ганна. — А я за тобой ухаживала, зельицем устилала.
— Ганя, не плачь, — успокаивал Михей жену. — Значит, вышел ее срок.
Пока Михей и Ганна добрели до дома, туда полно сбежалось людей. Гайворон остановил несколько машин, и они осветили фарами подворье. Юхим и Максим оборвали электрический провод, чтоб не возник пожар.
Ганна, скрестив на груди руки, стояла в неутешном горе. Михей держал ее одной рукой за плечи, а в другой сжимал ключ от замка.
Сноп, Дынька и Савка Чемерис обошли хату и определили: завалилась стена над погребом и потянула за собой боковую. Соломенная крыша, перекосившись, еще держалась на двух уцелевших стенах, часть ее лежала на изувеченных трухлявых стропилах. Почерневшие снопки прикрыли от людского глаза руины, и хата Михея напоминала старую аккуратную бабушку, присевшую отдохнуть.
Юхим с парнями сорвали с петель дверь. Вдоль комнаты лежала матица, упершись одним концом в печь. Мужчины стропилами приподняли потолок, чтобы не упал совсем, и Платон приказал выносить вещи. Вытянули сундук, буфет, стол и скамейки. Кровать и шкаф были раздавлены. Женщины вытряхивали одежду, одеяла, простыни и складывали на сундук возле Ганны.
— В чулане, считай, лично, ничего не осталось, как после оккупации, — сказал Чемерис, обращаясь к Михею. — Ни посуды, ни пожитков — все смешалось. А погреб цел-целехонек. Картошка есть и бочки с капустой да огурцами…
Оставив Ганну, Михей пробрался в хату, поснимал со стен фотографии, взял сапожничий стульчик и старую фуражку.
Ганна уже не плакала.
— Когда было добро в хате, так мне казалось, — усмехнулся Михей, — что и на три телеги не погрузишь, а оно…
— Зато, Михей, честным трудом нажито, — сказал Никодим.
— Ой боже ж мой! — вдруг заголосила Текля. — А куда ж ты. Ганя, теперь пойдешь со своей бедой, где же ты голову прислонишь?! Не будут уже светиться окошечки твоей хаты, не поднимется над трубой дымочек.
— Текля, ну что вы? — подошел Гайворон. — Окна будут светиться, и дым будет… Построим Михею новую хату, да не такую халупу, а дом настоящий. А пока пусть переезжает ко мне.
— Да у тебя же теснота, Платон. Ко мне, Михей, перебирайтесь.
— Нет, люди добрые, — сказал Сноп. — Выпадает Кожухарю у меня жить.
— Вот так сказал! Молодые ж в хату придут, а он… Перебирайся, лично, ко мне. Вот и весь разговор, — решил Чемерис.