Тогда я нарисовала его на Жмеринском мосту – там, где мы познакомились. Одной рукой он опирался о перила, а в другой держал стаканчик с кофе. На картине он выглядел так, как я его и запомнила: смотрящим куда-то вдаль, а на лице застыла легкая безмятежная улыбка человека, которому никуда не нужно идти вот прямо сейчас, и он может просто постоять на мосту без какой-либо цели, и не бросая каждую минуту взгляд на наручные часы.
Вперед меня двигала только та капелька надежды, что у меня осталась. Я села перед картиной и начала с ней говорить, называя себя в голове дурой. Я задавала вопросы и до рези в глазах вглядывалась в его лицо, различала каждый штрих, каждое движение кисти, которые сама же и наносила всего пару часов назад.
А потом мне показалось, что на один из вопросов он слегка качнул головой. Буквально на пару миллиметров, наклонил голову вниз, а затем вернул в исходное положение. Движение это было едва заметным: таким, что можно было легко списать на усталость глаз или разума, но это только прибавило мне сил и энтузиазма. Он кивнул! И я это видела.
Тогда я решила рискнуть, хотя чем я рисковала для меня так и осталось загадкой. Просто в момент написания той картины у меня было чувство, будто я иду ва-банк.
Я взялась за кисть и начала выводить контуры: сначала его, сидящего на кресле, на котором он обычно засиживался с ноутбуком на коленях до поздней ночи, а иногда и до рассвета. Потом обрисовала комнату. А потом нарисовала и себя, сидящей напротив него и что-то говорившей.
Комната, в которой я рисовала получилась очень хорошо, не хватало только мольберта перед моим носом, а все картины на стенах были завешаны красной тканью, потому что если бы я перерисовывала еще и их, я бы не закончила и к Новому году. И еще не известно к какому именно.
Примерно так мы и общались: я сидела в комнате, там, где и нарисовала себя, смотрела сначала в пустое кресло в этой реальности, а потом переводила взгляд на свою картину, в которой кресло было совсем не пустым.
Довольно скоро я приметила несколько особенностей, которые сразу же окрестила правилами пользования. Они мне были как инструкция к микроволновке, только эта микроволновка была чуть навороченнее, а составитель инструкций, видимо, уволился. Так что я за него.
Итак, я заметила, что для того чтобы все получилось я должна, во-первых, находиться в комнате, и не где-нибудь, а именно на "своем" месте. Во-вторых, передо мной должна быть картина, иначе он меня не услышит.
Признаться первое время я паниковала. Моя "гениальная" теория не давала результатов. Он по-прежнему сидел без движения в своем любимом кресле, а я металась со слезами на глазах по всей квартире. Масла в огонь подливало еще и то, что на "Подкове" он тоже застыл, как истукан и больше не шевелился.
Тогда путем проб и ошибок я вывела и третье правило: под языком у меня должна покоиться маленькая прямоугольная марочка. И тогда он наконец заговорил.
Конечно же я никому не говорила, что продолжаю общаться со своим умершим парнем через картины. Если бы я это сказала, меня бы может пожалели: "Бедная-бедная, такое горе", а потом бы все равно посчитали за сумасшедшую.
А если бы я еще и добавила, что он говорит со мной через картины и только тогда когда я испытываю наркотических приход – все тут же хором заявили бы: "Ну теперь понятно". А потом выдохнули с облегчением: одной тайной меньше.
Конечно же я понимала, что моя теория, мягко говоря, нестройная. И первым делом я захотела проверить не является ли мой любимый всего лишь галлюцинацией.
Я решила, что мой глюк должен знать все, что знаю я, в то время как у оригинала такой особенности нет.
В первую очередь я спросила когда день рождения моей матери. И он не ответил! Потому что не знал! А я то знала! Потом я спросила какую картину я написала последней...
После его ответа я прикинула в уме. Да, действительно, на момент смерти эта была последней. И тогда я окончательно убедилась в том, что это ОН. Мысли о том, что это просто шутки раненого и истощенного разума, да еще и под психотропными препаратами – я отгоняла с яростью тигрицы.
А потом я просто разрыдалась.
Я ревела в своем кресле, прижав колени к груди, и держа на вытянутых руках картину, чтобы ненароком не намочить ее горькими слезами.
А он меня успокаивал, говорил, что все в порядке, и что теперь все будет хорошо. Банальные до безобразия вещи, но мне почему-то стало легче.
А потом он сказал, что хочет снова увидеть как я рисую, это было так на него похоже...
Чего греха таить - мне было очень тяжело. Видеть его, такого как и прежде: веселого и жизнерадостного, с теплым задумчивым взглядом, и в то же время понимать, что на самом деле он мертв. Что его больше нет... Это было невыносимо. Хотя, наверное, это не совсем подходящее слово, я же вынесла.