- Ну, я думаю, он и это сумеет. В конце концов, если уж он управляет атомной подводной лодкой, так неужели не научится работать лопатой.
Они вошли в дом. Позже в этот вечер мистер Дэвидсон сказал жене, какого надо ждать гостя. Новость произвела надлежащее впечатление.
- По-твоему, за этим что-то кроется? - спросила жена.
- Не знаю, - был ответ. - Ей-то он наверняка нравится.
- После того молодого Форреста, помнишь, перед войной, у нее не было постоянных поклонников.
Муж кивнул.
- Форреста помню. Всегда был о нем невысокого мнения. Хорошо, что из этого ничего не вышло.
- Просто она любила разъезжать на его шикарной машине, - заметила мать Мойры. - Сомневаюсь, чтобы он был ей так уж мил.
- А у этого подводная лодка, - подсказал отец. - Пожалуй, и с ним то же самое.
- Но он не может носиться в ней по дорогам со скоростью девяносто миль в час, - заметила мать и, подумав, прибавила: - Правда, теперь он, наверно, овдовел.
Муж кивнул.
- Все говорят, он человек очень порядочный.
- Надеюсь, из этого выйдет толк, - вздохнула мать. - Как бы я хотела, чтоб она остепенилась, вышла бы счастливо замуж, пошли бы дети...
- Если ты хочешь на все это поглядеть, придется ей поторопиться, заметил отец.
- О, господи, я все забываю. Но ты же понимаешь, про что я.
Тауэрс приехал во вторник; Мойра встретила его с тележкой, в которую заложена была серая кобылка. Он вышел из вагона, огляделся, вдохнул теплую душистую свежесть.
- А славные у вас тут места, - сказал он. - В какой стороне ваша ферма?
Мойра показала на север.
- Вон там, до нее около трех миль.
- На тех холмах?
- Не на самом верху. Только немного подняться.
Дуайт закинул свой чемодан в коляску, затолкал под сиденье.
- И это все, что вы привезли? - строго спросила Мойра.
- Вот именно. Полно всякой рвани.
- Тут много не уместится. Уж наверно у вас куда больше такого, что надо чинить.
- Ошибаетесь. Я привез все как есть. Честное слово.
- Надеюсь, вы меня не обманываете.
Они уселись и покатили к Бервику. И через минуту у Дуайта вырвалось:
- Вон там бук! И еще один!
Мойра посмотрела на него с любопытством.
- Здесь их много растет. В горах, наверху, вероятно, холоднее.
Дуайт как завороженный смотрел на деревья по обе стороны дороги.
- А вот дуб, да какой огромный. Кажется, я никогда такого высоченного не видал. А там клены! Послушайте, эта дорога - точь-в-точь как в каком-нибудь городке в Штатах!
- Правда? - переспросила Мойра. - В Штатах тоже так?
- В точности. Здесь у вас все деревья те же, что в северном полушарии. До сих пор где я ни бывал в Австралии, везде растут только эвкалипты да мимоза.
- Вам тяжело смотреть на буки и дубы?
- Нет, почему же. Опять увидеть наши северные деревья - радость.
- Вокруг нашей фермы их полно, - сказала Мойра.
Они проехали через деревню, пересекли заброшенное асфальтовое шоссе и двинулись по дороге к Харкауэю. Вскоре дорога пошла в гору; лошадь, напрягаясь, замедлила шаг, видно было, хомут давит ей шею.
- Тут нам надо идти пешком, - сказала Мойра.
Они вылезли из тележки и пошли в гору, лошадь вели под уздцы. После духоты верфей и жары в стальных корабельных корпусах Дуайт наслаждался самим здешним воздухом, свежим, прохладным дыханьем листвы. Он снял куртку, положил в тележку, расстегнул ворот рубашки. Чем выше они поднимались, тем шире распахивался простор, открылась равнина до самого Филиппова залива, за десять миль отсюда. Они продолжали путь еще полчаса на ровных местах в тележке, на крутых подъемах пешком. И вскоре вступили в край округлых, как волны, холмов, там и сям виднелись уютные фермы, аккуратные выгоны, а между ними островки кустарника и множество деревьев.
- Какая вы счастливая, что живете не в городе, - сказал Дуайт.
Мойра вскинула на него глаза.
- Мы тоже любим наши края. Но, конечно, тут, в глуши, скука смертная.
Он остановился и стал среди дороги, оглядывая приветливый мирный край, вольный широкий простор.
- Кажется, никогда я не видел местности красивее, - сказал он.
- Разве здесь красиво? - спросила Мойра. - Так же красиво, как в Америке и в Англии?
- Ну конечно. Англию я знаю не так хорошо. Мне говорили, что там есть места сказочной прелести. В Соединенных Штатах сколько угодно милых уголков, но вот такого я нигде не встречал. Нет, здесь очень красиво, с какой страной ни сравни.
- Я рада, что вы так говорите. Понимаете, мне здесь нравится, но ведь я ничего другого и не видала. Почему-то воображаешь, будто в Америке или в Англии гораздо лучше. Будто для Австралии здесь недурно, но это еще ничего не значит.
Дуайт покачал головой.
- Вы неправы, детка. Здесь очень хорошо по любым меркам и на самый взыскательный вкус.
Подъем кончился. Мойра взялась за вожжи и повернула в ворота. Недлинная подъездная дорожка, обсаженная соснами, привела к одноэтажному деревянному дому - дом был большой, белый, за ним виднелись разные хозяйственные постройки, тоже белые. По всему фасаду и по одной стороне дома шла широкая, частью застекленная веранда. Коляска миновала дом и въехала во двор фермы.
- Прошу прощенья, что ввожу вас в дом с черного хода, - сказала девушка, - но серая нипочем не остановится раньше, раз уж она почуяла конюшню.
Работник по имени Лу, единственный оставшийся на ферме, подошел помочь ей с лошадью, навстречу прибывшим вышел отец Мойры. Она всех перезнакомила, лошадь и тележку передали на попечение Лу и пошли в дом представить гостя хозяйке. А позже все собрались на веранде, посидели при теплом свете вечернего солнца, выпили понемножку перед вечерней трапезой. С веранды открывалась мирная картина - луга и кустарники на мягко круглящихся холмах, а далеко внизу, за деревьями, равнинная ширь. И опять Дуайт заговорил о красоте здешних мест.
- Да, у нас тут славно, - заметила миссис Дэвидсон. - Но никакого сравнения с Англией. В Англии - вот где красиво.
- Вы родились в Англии? - спросил американец.
- Я? Нет. Я коренная австралийка. Мой дед приехал в Сидней давным-давно, но он не из каторжников. А потом он обзавелся землей в Риверайне. Кое-кто из наших родных и сейчас там живет. - Она помедлила, вспоминая. - Я только один раз побывала в Англии. Мы съездили и туда и на континент в 1948 году, после второй мировой войны. Тогда Англия нам показалась очень красивой. Но теперь, наверно, многое изменилось.