- Я-то? Бросить ферму? Нет уж. Когда оно придет, я его встречу здесь, на этой самой веранде, в этом кресле, со стаканчиком виски в руке. Или в собственной постели. Свой дом я не брошу.
- Мне кажется, теперь, когда люди поняли, что этого не миновать, почти все так и рассуждают.
Солнце заходило, а они все сидели на веранде, пока не вышла Мойра и не позвала к столу.
- Допивайте виски и пойдемте за промокашкой, если вы еще держитесь на ногах, - заявила она.
- Как ты разговариваешь с нашим гостем? - упрекнул отец.
- Я знаю нашего гостя куда лучше, чем ты, папочка. Он в каждый кабачок сворачивает, не оттащишь.
- Скорее это ему тебя от выпивки никак не оттащить.
И они вошли в дом.
То были два мирных, отдохновенных дня для Дуайта Тауэрса. Он передал миссис Дэвидсон и Мойре солидный узел, они разобрали белье и носки и принялись за починку. Каждый день, с рассвета и до сумерек, он помогал Дэвидсону на ферме. Его посвятили в искусство содержать в чистоте овец, забрасывать лопатой силос в тачку и развозить по выгонам; долгими часами он ходил рядом с волом по залитым солнечными лучами пастбищам. Благотворная перемена после жизни взаперти в подводной лодке или на корабле; по вечерам он ложился рано, спал крепким сном и со свежими силами встречал новый день.
В последнее утро, после завтрака, Мойра застала его на пороге чулана боковушки рядом с прачечной; боковушка теперь служила складом для старых чемоданов, гладильных досок, резиновых сапог и прочего хлама. Дуайт стоял у отворенной двери, курил и смотрел на вещи, сложенные внутри.
- Когда в доме уборка, мы сюда сваливаем всякое барахло и обещаем себе отправить его на распродажу старья. А потом забываем.
Дуайт улыбнулся:
- У нас тоже есть такой чулан, только в нем не так много всего. Может быть, потому, что мы не очень долго прожили на одном месте. - Он все еще с любопытством разглядывал содержимое чулана, потом спросил: - А чей там трехколесный велосипед?
- Мой.
- Вы, наверно, были совсем маленькая, когда на нем катались.
Мойра мельком глянула на велосипед.
- Теперь он кажется крохотным, да? Наверно, мне тогда было года четыре или пять.
- А вот "кузнечик"! - Дуайт дотянулся, вытащил из кучи хлама детский тренажер, скрипучая пружина и подножка рыжие от ржавчины. - Сто лет я их не видал. Одно время у нас в Америке детвора просто помешалась на этих "кузнечиках".
- У нас их одно время забросили, а потом они опять вошли в моду, сказала Мойра. - Сейчас очень многие ребятишки на них скачут.
- Сколько вам было лет, когда вы на нем прыгали?
Мойра подумала, вспоминая.
- Это было после трехколесного велосипеда, после самоката, но до настоящего велосипеда, двухколесного. Наверно, мне тогда было около семи.
Дуайт все не выпускал из рук тренажер.
- Думаю, самый подходящий возраст. А они сейчас продаются?
- Наверно. Ребятишки на них скачут.
Дуайт положил "кузнечик".
- В Штатах я их уже много лет не видал. Как вы сказали, все зависит от моды. - Он огляделся. - А ходули чьи?
- Были моего брата, потом перешли ко мне. Эту сломала я.
- Значит, он старше вас?
Мойра кивнула.
- На два года... на два с половиной.
- Он сейчас в Австралии?
- Нет. Он в Англии.
Дуайт наклонил голову: ничего путного тут не скажешь.
- Ходули, я вижу, высокие, - заметил он. - Тогда вы, наверно, стали постарше.
- Да, наверно, мне было лет десять - одиннадцать.
- Лыжи. - Он на глазок прикинул размер. - А это еще позже.
- Да, на лыжах я стала ходить только с шестнадцати. А эти мне служили до самой войны. Правда, под конец стали чуть коротковаты. А та, другая пара - Дональда.
Дуайт продолжал разглядывать беспорядочную смесь вещей, заполнявших чулан.
- Смотрите-ка, водные лыжи!
Мойра кивнула.
- Мы и сейчас на них катаемся... вернее сказать, катались, пока не началась война. - И не сразу прибавила: - Раньше мы проводили летние каникулы на Баруонском мысу. Мама каждый год снимала там дачу... - Она помолчала, вспоминая приветливый домик, и рядом площадки для гольфа, и теплый песок пляжа, и свежесть, что обдает лицо, когда мчишься вслед за моторкой в облаке пенных брызг. - А вот этой деревянной лопаткой я строила замки из песка, когда была совсем маленькая...
Дуайт улыбнулся ей.
- Занятно это - смотреть на чужие игрушки и представлять себе, как кто выглядел в детстве. Я прямо вижу, как вы в семь лет скакали на этом "кузнечике".
- И ужасная была злючка. - Мойра постояла в раздумье, глядя на дверь чулана, и сказала негромко: - Я нипочем не позволяла маме отдавать кому-нибудь мои игрушки. Говорила - пускай они достанутся моим детям. А теперь у меня детей не будет.
- Очень печально. Но так уж оно получилось, - сказал Дуайт. И затворил дверь, оставляя за нею столько милых сердцу надежд. - Пожалуй, еще до вечера мне надо вернуться на "Скорпион", поглядеть, не затонул ли он на своей стоянке. Не знаете, когда будет дневной поезд?
- Не знаю, но можно позвонить на станцию и спросить. А вам нельзя остаться еще на один день?
- Я бы и рад, детка, но это не годится. У меня на столе наверняка скопилась куча бумаг, и они требуют внимания.
- Насчет поезда я узнаю. А что вы будете делать сегодня утром?
- Я обещал вашему отцу доборонить выгон на косогоре.
- Мне надо еще примерно с час крутиться по дому. А потом я бы походила с вами.
- Буду рад. Ваш вол отменный труженик, но с ним много не поговоришь.
После обеда Тауэрсу отдали его тщательно починенные вещички. Он поблагодарил Дэвидсонов за их доброту, уложил чемодан, и Мойра отвезла его на станцию. В Национальной галерее открыта была выставка австралийской духовной живописи; они условились пойти туда, пока выставка не закрылась: Дуайт Мойре позвонит. И вот он в поезде, возвращается в Мельбурн, к своей работе.
Около шести он был уже на авианосце. Как он и думал, на столе ждала груда бумаг и среди них запечатанный конверт с наклейкой "Секретно". Тауэрс ножом взрезал конверт - в нем оказался проект приказа и личная записка Главнокомандующего военно-морскими силами: пусть капитан ему позвонит, надо встретиться и обсудить план предстоящей операции.