— Товарищ генерал-майор, — раздался из траншеи голос Ушакова, — пять минут.
— Помню.
Федюнинский поднял руку с ракетницей, глядя на часы. Секунды тянулись медленно. Он слышал, как за спиной переговариваются связисты, а где-то далеко, на западе, поют петухи, немцы держали кур, чтобы иметь свежие яйца. Ветер шуршал листвой на уцелевшей березе.
— Пора, — сказал он.
Зеленая ракета взмыла в небо. И земля вздрогнула. Тысячи орудий — от полковых сорокапяток до тяжелых гаубиц калибра 203 миллиметра — обрушили огонь на немецкие позиции. Генерал-майор оставался на НП, и смотрел в стереотрубу.
Артподготовка длилась сорок минут. Две тысячи четыреста секунд. Каждая секунда пожирала десятки, сотни снарядов. Тысячи килограммов взрывчатки разносили укрепления противника.
В пять сорок артподготовка стихла, но только для того, чтобы в дело вступили советская авиация. «Пе-2» щедро рассыпали по вражеским окопам тяжелые бомбы, а «Ил-2» жгли бронетехнику, остававшуюся в укрытиях.
— Пехота, — наконец, скомандовал Федюнинский. — Вперед.
Штаб 18-й немецкой армии, КП генерал-полковника Кюхлера.
Кюхлер не спал третьи сутки. Он расхаживал по своему штабу, и слушал доклад своего начальника штаба. Голос у того был срывающийся, то ли от усталости, то ли с перепугу. Последнее не удивительно, ведь русские перешли в наступление.
— Русские прорвали первую линию обороны на участке 16-й дивизии, — докладывал начальник штаба. — 2-й пехотный полк разбит. Командир полка убит. Связь со штабом дивизии потеряна.
— Что на второй линии? — спросил генерал-полковник.
— Держится пока.
— Какие резервы предлагаете задействовать?
— Предлагаю, перебросить на подмогу 8-ю пехотную дивизию. На месте будет через час.
— Пусть выступает немедленно, — приказал Кюхлер.
Он подошел к окну. За стеклом моросил дождь. Где-то там, на востоке, гремела канонада. Русские пушки били без остановки. Их снаряды рвались на позициях его дивизий, превращая в кровавое месиво тела, а окопы, блиндажи и ДОТы в груды мусора.
— Что с танками? — спросил он.
— 4-я танковая группа докладывает, что вводит в бой все сто пятьдесят боеспособных машин.
Генерал-полковник усмехнулся. Полторы сотни танков? И это они называют «танковой группой»! Такое впечатление, что в Берлине разучились считать? Или дела на остальных фронтах настолько плохи, что немецкая промышленность не успевает восполнить потери?
— А что у русских?
— По данным разведки — до четырехсот танков. Легкие, в основном, но их достаточно, чтобы развить успех.
Кюхлер перестал усмехаться. Не то что бы его поразило количество танков у противника. Четыре сотни, да еще легких машин — это не армада. Вот только он еще не забыл, как уверенно вторгались на территорию СССР немецкие танки. И что теперь от них осталось?
— Передайте в штаб группы армий, — сказал он. — Прошу разрешения на отход.
— Фельдмаршал фон Лееб не разрешит.
— Тогда пусть приедет сюда и посмотрит своими глазами, что тут творится! — ответил генерал-полковник. — Выполняйте.
Лужский рубеж, передний край немецкой обороны.
Сержант Егоров бежал первым. За ним — его отделение. Одиннадцать человек. Все они были хорошо одеты, экипированы и вооружены, но серьезным боевым опытом обладали только четверо, включая самого сержанта.
Эти четверо — все, что осталось от его первого отделения после трех месяцев обороны, редких контратак, пережитых бомбежек, артобстрелов и ночных вылазок за «языками». Бойцы на бегу стреляли из автоматов, винтовок и пулемета.
Причем, палили, не целясь, просто для того, чтобы немцы не подняли головы. Пули, выпущенные из русского оружия, свистели над вражеской траншеей, выбивали фонтанчики земли из бруствера. Вдруг ударил немецкий пулемет.
— Ложись! — крикнул Егоров, хорошо зная, как работает «пила Гитлера».
Отделение залегло в пятидесяти метрах от немецких окопов. Сержант достал гранату, рванул кольцо, бросил. Взрыв — и пулемет, который строчил слева, замолк. Вторую гранату Егоров метнул в амбразуру ДОТа. Третью — в блиндаж, где засели немецкие автоматчики.
— За мной! — крикнул он, когда фрицы «замолчали».
И сам вскочил и побежал. За ним — его ребята. Они ворвались в траншею, когда немцы еще не пришли в себя. Егоров стрелял в упор — в серые шинели, в лица под касками. Он не думал, что это люди.
Людьми они станут, когда сунут штык в землю и задерут клешни в гору, а сейчас это враги. Сволочи, что убили его брата под Псковом. Подонки, которые сожгли его деревню под Лугой. Чужаки, пришедшие на его землю, чтобы убивать, насиловать, грабить.