— Schneller! — крикнул конвоир. — Быстрее!
Пленные ускорили шаг, опасаясь вызвать гнев конвойных, и особенно с презрением поглядывающих на них собак. Красноармеец, стоявший в оцеплении, молодой парень с нашивками сержанта, сплюнул вслед колонне.
— Что мрази, — крикнул он, — земля наша горит под вашими ногами.
Корреспонденты щелкали затворами фотоаппаратов. Американец в коричневом плаще и шляпе «федора» что-то быстро записывал в блокнот. Швед, высокий, рыжий, смотрел на пленных и качал головой.
— Das ist unglaublich, — пробормотал он. — Невероятно.
— Что именно? — спросил я у него.
— Их количество. И… их вид. Они не похожи на солдат. Они похожи на…
— На проигравших, — закончил я. — Именно это мы и хотели показать.
Я как и все смотрел на эту бесконечную серую реку, что текла через площадь. Пленные шли, шаркая подошвами по брусчатке. Некоторые были в шинелях, другие, видать, потеряли их во время бегства. У многих не было шапок, головы стыли на сентябрьском ветру.
Во главе колонны я заметил знакомое лицо. Генерал-полковник Гот. Тот самый, которого взяли в плен под Минском месяц назад. Он шел в первом ряду, держа голову прямо, глядя перед собой. Не смотрел по сторонам.
— Грибник, — тихо сказал я майору госбезопасности. — Неужто и этот согласился?
— Так точно, Георгий Константинович, но пришлось уговаривать.
— Хорошо.
Гот прошел. За ним — другие. Полковники, майоры, капитаны, лейтенанты. Рядовые. Обыкновенные обыватели, которых Гитлер поставил под ружье и загнал в Белоруссию, а мы выгнали обратно. Не считая тех, кто сейчас совершал этот позорный парад.
Я подошел к микрофону.
— Товарищи, — сказал я. — Сегодня вы видите перед собой бывших врагов. В июне они весело вторглись на нашу землю, надеясь не просто поживиться, а осесть здесь полноправными хозяевами, превратив нас в рабов. Не вышло. Теперь вот идут, как побитые псы, опасаясь нашего справедливого возмездия. — Я помолчал. — И все-таки война еще не кончена. Враг пока силен. Он будет защищаться. Он будет убивать. Он будет мстить. Вот только мы победим. Потому что мы — русские. Потому что мы — советские. Потому что мы — народ-победитель.
— Ура! — крикнул кто-то в толпе.
— Ура! — подхватили тысячи.
Последние пленные проходили мимо здания городской комендатуры, когда зазвучала музыка. Оркестр штаба фронта заиграл марш, тот самый, который немцы играли, когда входили в города Европы. Пленные ускорили шаг.
— Das ist eine Demütigung, — сказал один из них, молодой лейтенант, обернувшись к конвоиру, знающему немецкий. — Это унижение.
— Demütigung? — переспросил конвоир, усмехнувшись. — Вы пришли на нашу землю убивать. Вы хотели уничтожить наш народ. Вы сжигали наши дома. А теперь говорите об унижении? — Он подтолкнул немецкого лейтенанта в спину. — Идите. И благодарите, что мы не расстреляли вас на месте. Как вы расстреливали наших.
Лейтенант опустил голову и зашагал быстрее. Последние пленные свернули в переулок, где их ждали грузовики. Дальше — в лагеря. Там их ждала фильтация и труд на благо так и не завоеванной ими России, и ожидание конца войны, надежда, что их отпустят в Фатерлянд.
Несколько тысяч, наверняка, попадут в Сибирь. Остальные, кто будет отправлен в Подмосковье, кто на Урал, кто в Казахстан. Земля наша большая. Места и работы всем хватит. Фото и кино-корреспонденты складывали аппаратуру. Американец подошел ко мне, протянул руку.
— Господин генерал, — сказал он. — Благодарю вас, это была впечатляющая демонстрация.
— Это была не демонстрация, — ответил я, ответив на рукопожатие. — Это была правда.
— Вы думаете, она поможет вам деморализовать противника?
— Не знаю, — сказал я, — но мы сделали то, что должны.
Он кивнул и отошел, быстро строча в блокноте. Видимо, сочиняя репортаж об увиденном, в котором, наверняка, все переврет. Начальник особого оперативного отдела наколнился ко мне и тихо сказал:
— Георгий Константинович, поливальные машины готовы. Прикажете начинать?
Я посмотрел на улицу. Брусчатка была усыпана окурками, бумажками, комьями грязи. И — отпечатками тысяч подошв, которые шли с запада на восток, а теперь, символически, брели с востока на запад.
— Начинайте, — сказал я. — Смойте эту грязь.
Вскоре по Московской, Советской и улице Ворошилова поехали поливальные машины. Впереди, украшенная красными флажками, двигалась машина дяди Вани. Вода стекала в ливневки, унося с собой пыль, грязь и следы. Толпа расходилась. Город возвращался к жизни.