— Чем именно докажет, товарищ командующий?
— Пусть для начала передаст через Остера истинные планы дислокации немецких резервов под Варшавой. Причем, те, что докладывают лично Гитлеру на закрытых совещаниях. Только тогда мы сообщим, кто, когда и как попытается его убить.
— У него может просто не хватить времени, — напомнил майор госбезопасности.
— Ну мы в любом случае должны попытаться его спасти. Представьте, Канарис в Москве! Это персона почище Гота и фон Хубицки.
— Пожалуй.
— Поэтому нужно попытаться ухлопать двух зайцев, — сказал я. — Попытаться получить с испуганного Канариса важную для нас информацию и спасти его шкуру. Так что готовьте оба мероприятия сразу. И подумайте, как задействовать агентов, оказавшихся в наших руках. Зря что ли они паек жрут.
Начальник особого оперативного отдела все записал в свой блокнот.
— А как нам быть с Мюллером?
— Может, пора переслать его послание, отправленное мне, тому же Шелленбергу?
— Который обязательно им воспользуется, чтобы сковырнуть Папашу, — подхватил Грибник.
— Вот именно. Грызня между немецкими спецслужбами нам в любом случае на руку. Готовьте пакет для Шелленберга. Пусть получит копию папашиного послания, но с одним условием, мы даем ему это не просто так. Пусть поделится с нами информацией о передвижениях войск СС на Восточном фронте. Через своих людей.
— Шелленберг может испугаться, — заметил майор госбезопасности. — Связь с врагом — это петля.
— А мы и не дадим ему прямой связи. Он должен передать эти сведения через третьи руки. Через шведов, например, или швейцарцев. Главное, чтобы он знал, что у нас есть компромат на Мюллера. А мы будем ждать его ответа.
Грибник кивнул, что-то черкнул в блокноте.
— Что известно по «Шторману»? — спросил я. — То есть, гауптшарфюреру Штерну?
— О нем известно немного. Рихард Штерн, 1910 года рождения, член НСДАП с 1931-го, в СС с 1934-го. Служил в «Лейбштандарте», потом переведен в Гестапо. Имеет опыт диверсионной работы на Восточном фронте. Лично знаком с Мюллером. В общем, опасный тип.
— Тем более нельзя допустить, чтобы он исполнил задуманное его шефом. Выясните, где и когда Канарис собирается проводить инспекцию. Остер должен знать это.
— Попробуем, Георгий Константинович.
Майор госбезопасности вышел. Я остался один. Трофимов, хлопотавший в приемной, принес стакан чая. Я поблагодарил, отхлебнул. Чай был горячим, крепким, таким же, какой заваривал когда-то Сироткин. Только теперь адъютант у меня был другой.
— Иван, — позвал я.
— Слушаю, товарищ командующий.
— Ты моего предыдущего адьютанта Сироткина случайно не знал?
— Знал, Георгий Константинович. Вместе служили. Только я тогда во взводе охраны был.
— Как он тебе? По-честному.
Ординарец помолчал, потом сказал негромко:
— Странный он был, Георгий Константинович. Себе на уме. Я о нем ничего плохого не скажу, но и хорошего — тоже. Служил исправно, а душа — потемки.
— Спасибо, Иван. Иди.
Он вышел. Я закурил, посмотрев на перекидной календарь. Через пять дней покушение на Канариса. Таким образом Мюллер попытается убрать конкурента. Вот только у шефа Гестапо есть и другая цель. Так сказать, промежуточная.
Не зря же Сироткин получил приказ «убрать Путейца», а на самом деле — меня. Выходит, Папаша играет на два фронта. А может, и на три. Кто за ним на самом деле стоит? Британцы? Американцы? Или те и другие? Докурил, затушил папиросу.
— Соедините меня с Москвой, — сказал я, взяв трубку ВЧ, — С наркоматом внутренних дел, лично с товарищем Берией.
В трубке зашипело, защелкали переключатели. Через минуту раздался спокойный, чуть слышный голос:
— Слушаю вас, товарищ Жуков.
— Лаврентий Павлович, у меня к вам дело государственной важности.
— Выкладывайте.
Я коротко изложил содержание радиограммы, свой план по «утилизации» Канариса и идею с Шелленбергом. Берия слушал молча, только иногда посапывал в трубку. Когда я закончил, он сказал:
— Идея с адмиралом здравая. Если удастся его вытащить и переправить к нам — это будет успех посерьезнее, чем парад пленных в Минске. Однако и риск огромный.
— Считаю, что риск оправдан, Лаврентий Павлович.
— Хорошо. Шелленбергу Папашино послание передадим через наших людей в Стокгольме, но не упоминая вас. Пусть думает, что это не наша инициатива. А вы действуйте. Держите меня в курсе.
— Есть, товарищ генеральный комиссар государственной безопасности.
Берлин, квартира Остера. 25 сентября 1941 года.