«КВ-2» пошли в атаку медленно, но неумолимо. Тяжелые, неуклюжие, они переваливались на ухабах, рвали заграждения из колючей проволоки гусеницами, сокрушали надолбы. Немецкие снаряды отскакивали от их брони, не причиняя вреда.
Воротников сидел в башне головной машины, сжимая в руке микрофон.
— Всем машинам, держать строй. Не отрываться. Цель — доты на высоте 215.7.
— Вас понял, товарищ комбат, — отозвался Савельев.
— Сделаем, — подтвердил Трошин, командир второй роты.
Первый ДОТ появился из утренней дымки. Бетонное укрытие с амбразурами, из которых били пулеметы и пушки. Наводчик закрутил маховик, наводя орудие. Помощник заряжающего подал снаряд. Заряжающий вогнал его в затвор. Командир скомандовал:
— Огонь!
Массивная машина вздрогнула. Пароховые газы заволокли кабину. Воротников приник визору панорамного прицельно-наблюдательного комплекса «ПТ-К» и увидел, как снаряд ударил в амбразуру. ДОТ заволокся дымом. Пулеметный огонь захлебнулся.
— Есть! — крикнул наводчик.
— Не останавливаться, — приказал Воротников. — Вперед.
Немцы явно не ожидали такого. «КВ-2» лезли напролом, не обращая внимания на огонь. Их броня была слишком толстой для немецких пушек. Их орудия — слишком мощными для вражеских укреплений.
Комбат видел, как горят вражеские танки, а вслед за тяжелыми советским машинами, устремляются в прорыв средние «Т-34» и пехотинцы, уничтожая стрелков противника. От кинжального огня взлетали на воздух блиндажи и бункеры.
— Товарищ командир батальона, — раздался голос Савельева в наушниках, — правая рота подавила огневые точки. Левая — заходит во фланг.
— Хорошо. Не давайте немцам закрепиться. Жмите до самого Бреста.
— Есть.
«КВ-2» вышли к северным окраинам Бреста первыми. Воротников приказал не жечь зря горючку, закрепиться на окраине и ждать подкрепления. Танкисты заняли круговую оборону, отбивая, вместе с пехотинцами, контратаки немецких гренадеров.
— Товарищ комбат, — крикнул радист. — Вас вызывает штаб фронта!
— Давай.
— На проводе командующий, — сказал в наушниках голос связиста на той стороне радиомоста.
Воротников взял трубку.
— Товарищ командующий, командир батальона тяжелых танков слушает.
— Воротников? — послышался голос Жукова. — Здравствуй, Миша.
— Здравствуйте, товарищ командующий!
— Как обстановка?
— Прорвали оборону, товарищ командующий. Вышли к Бресту. Потерь нет. Уничтожено до двадцати укреплений противника, до сорока танков и до тысячи солдат.
— Хорошо, — сказал Жуков. — Молодцы. Держитесь. Вторая волна наступления на подходе.
— Есть держаться, товарищ командуюший.
— И еще, Миша…
— Слушаю…
— Спасибо. За Халхин-Гол. И за сегодня.
— Служу Советскому Союзу, товарищ командующий, — откликнулся комбат.
Связь прервалась. Воротников выглянул из башни. Над Брестом поднимался дым. Город, который немцы взяли в первый день войны, хотя гарнизон крепости сопротивлялся гораздо дольше, скоро снова будет советским. И он, бывший адъютант Жукова, дрался у его ворот.
— Экипажи! — крикнул он в микрофон. — Приготовиться к отражению контратаки противника. Наши на подходе. Продержимся немного и город наш.
— Ура! — закричали танкисты.
И как продолжение этого древнего клича русских воинов, пушки «КВ-2» и «Т-34» залпом, осколочными смели контратаку фрицев, которые снова пошли на штурм, надеясь выкурить советские железные «коробочки» с занятых позиций.
Минск, Дом правительства, подвальное помещение. 7 сентября 1941 года.
Сироткин сидел на табурете, опустив голову. Руки были связаны за спиной. Лицо бледное, под левым глазом наливался синяк — не били, упал, когда его брали. Гимнастерка в пыли, пуговица оторвана.
Грибник сидел напротив, положив на стол пистолет. Разряженный, так что не угрозы ради, а — так, для порядка. Я стоял у стены, прислонившись плечом к бетоной стене. Курил. Никаких чувств, кроме любопытства, к этому парню не испытывал.
— Ну, сержант, — сказал начальник особого оперативного отдела. — Рассказывай.
Сироткин молчал.
— Звать тебя как? По-настоящему.
— Сироткин я, — ответил тот, не поднимая головы. — Алексей Иванович Сироткин. Родился в Саратове, в 1918-м. Отец — слесарь, мать — домохозяйка.
— Врешь, — спокойно сказал Грибник. — В Саратове мы проверили. Нет там никаких Сироткиных. Дом, где ты якобы родился, сгорел еще в двадцатом. Документы утеряны. Ты — немецкий агент. Заслан к нам еще до войны.
Сироткин опять промолчал.