— Есть, товарищ командующий.
Связист застучал ключом. Я снова глянул в иллюминатор. Внизу, сквозь редкие разрывы облаков, проплывала польская земля. Бяла-Подляска осталась позади — город дымился, но над ним уже развевались красные флаги. Это был уже пройденный этап. Впереди Люблин.
— Товарищ Грибник, — обратился я к майору госбезопасности, — что слышно от Остера?
— Последнее сообщение пришло час назад, — ответил тот. — Канарис подтверждает, что немецкие резервы, снимаемые с Западного фронта, еще не подошли. У немцев под Варшавой лишь гарнизонные части и остатки разбитых дивизий.
— Значит, у нас есть фора дня на три-четыре, — сказал я. — Этого достаточно, чтобы выйти к Праге.
Речь шла не о столице Чехословакии. Так называется восточный пригород Варшавы, отделенный от столицы Вислой. Взять его — значит повесить город на своего рода вилку. И вот эту-то вилку мы и воткнем фон Боку в бок.
— Как настроение у адмирала? — спросил я.
— Канарис нервничает. Гауптшарфюрера Штерна он уже переправил в Берлин, в свою штаб-квартиру, где его активно допрашивают, но «Шторман» молчит. Мюллер, чувствуя угрозу, активизировал своих людей. Адмирал опасается повторного покушения.
— Передайте Остеру, пусть Канарис знает, что его безопасность — наша забота, но и мы ждем от него новых данных. Мне нужны планы обороны Варшавы. Не те, что лежат у фон Бока на столе, а те, что Гитлер утвердил на последнем совещании.
— Вас понял, Георгий Константинович.
Самолет слегка тряхнуло, видать, мы попали в зону болтанки. За бортом потемнело. Низкие осенние облака сплошняком закрыли землю, словно ватным одеялом. Полет продолжался, потому что и 16-я армия Лукина продолжала наступать.
— Товарищ командующий, — подал голос командир экипажа. — Идем над территорией, где еще могут быть немецкие зенитки. Прошу всех пристегнуться.
Я затянул ремни, взглянул на часы. До Люблина, который был следующей крупной целью, оставалось меньше ста километров. Если танки Фекленко и Кондрусева сохранят темп, то к вечеру передовые части будут на подступах к городу.
— Снижаемся? — спросил Маландин.
— Нет, — ответил я. — Нечего подставляться. А Люблин без нас не возьмут.
Я посмотрел на карту. Варшава была где-то там, на юго-западе, за горизонтом. Ее Геббельс уже объявил «неприступной крепостью» и «опорным пунктом восточного вала». Типа она должна стать символом их сопротивления на Востоке.
— Ну что ж, посмотрим, — сказал я вслух.
Берлин. В ночь на 3 октября 1941 года.
После совещания в Рейхсканцелярии, когда все его участники, подавленные истерикой фюрера, и более озабоченные собственным будущим, нежели судьбой Третьего Рейха, разошлись по своим машинам, Гиммлер как бы невзначай оказался возле Геринга:
— Герман, — сказал он негромко. — У меня есть к тебе разговор, с глазу на глаз.
Рейхсмаршал с любопытством взглянул на рейхсфюрера СС. Глаза у того были красные, воспаленные, видимо, сказались бессонница и непрекращающиеся нервные потрясения. Сам командующий люфтваффе чувствовал себя не лучше.
— О чем, Генрих? — спросил он, стараясь говорить безразличным тоном, но в голосе его чувствовалась настороженность.
— О будущем, — ответил тот. — Пройдем в мою машину. Здесь слишком много лишних ушей.
Они вышли из бункера. Ночной воздух столицы Третьего Рейха был сырым и холодным. Охрана почтительно расступилась. Рейхсфюрер проводил рейхсмаршала к своему бронированному «Мерседесу», стоявшему в отдалении от других машин.
Шофер и адъютант получили приказ удалиться. Дверцы закрылись, и в просторном салоне зажглась тусклая лампочка. Гиммлер молчал, покуда тщательно не задернул все шторки на окошках. Видимо, опасался, что снаружи прочтут их разговор по движению губ.
— Я слушаю тебя, Генрих, — нетерпеливо пробурчал Геринг, доставая из кармана золотой портсигар. — Только учти, время позднее, и я хочу спать.
— Ты хочешь спать? — переспросил рейхсфюрер, глядя на него в упор. — А я вот не могу уснуть уже несколько ночей. Знаешь, что я вижу, когда закрываю глаза?
— Понятия не имею, — хмыкнул рейхсмаршал и закурил, выпуская дым в потолок машины.
— Я вижу, как русские танки входят в Берлин, — тихо сказал Гиммлер. — И как толпа вешает нас на фонарях. Сначала тех, кто погнал их на эту войну. А потом — всех, кто был рядом…
Геринг поперхнулся дымом, закашлялся. Пробурчал: