Вольфсшанце, Восточная Пруссия. 4 октября 1941 года.
Канарис сидел в кабинете, просматривая при свете настольной лампы свои записки, составленные по итогам инспекционной поездки. В бункере, где еще недавно жил фюрер, царила гробовая тишина. Поэтому, когда в дверь тихо постучали, адмирал невольно вздрогнул.
— Войдите.
Остер проскользнул внутрь бесшумной тенью. Главе Абвера уже доводилось замечать, что с того дня, как помощник стал связующим звеном между ним и русским генералом, он заметно приободрился. А ведь с точки зрения имперских законов, оба они были предателями.
— Что случилось, Ханс? — спросил адмирал, откладывая перо.
Оберст вынул из внутреннего кармана кителя сложенный вчетверо листок. Бумага была тонкой, почти прозрачной, из тех, что используются для изготовления папирос. Самая что ни на есть шпионская.
— Это, мой адмирал, — сказал Остер, кладя листок перед Канарисом, — добыто сегодня в штабе группы армий «Центр», за несколько часов до того, как русские перерезали все пути. Наш человек у фон Бока успел снять копию. Оригинал, полагаю, уже отправлен.
Канарис развернул листок. Прочитал. Брови его медленно поползли вверх. Письмо было коротким, по-военному сухим, без лишних сантиментов. Подписано рукой генерал-полковника Гёпнера, но адресовано русскому генералу Жукову, хотя это и не было указано.
«Господин генерал. Учитывая сложившуюся обстановку и понимая бесперспективность дальнейшего сопротивления, предлагаю обсудить условия прекращения огня на вверенном мне участке фронта. Готов к личной встрече на нейтральной территории. О времени и месте прошу сообщить через парламентеров».
— Это… — пробормотал Канарис, подняв глаза на помощника, — подделка?
— И да, и нет, — ответил тот. — Наш агент удостоверяет, что оригинал написан на бланке канцелярии 4-й танковой группы. Подпись Гёпнера подлинная. Однако понятно, что не сам Гёпнер писал это письмо, а под диктовку Мюллера.
— Из чего это следует? — осведомился глава Абвера, пальцы его, державшие листок, слегка дрожали.
— В первую очередь из того, что это ложь. Гёпнер не может предложить Жукову прекращение огня со своей стороны, потому что давно уже ничем не командует. И Жуков это знает…
— Тогда зачем Мюллеру это вранье?
— Затем, что у этого послания есть второе дно.
— Мюллер готовит почву для сепаратных переговоров! — кивнул Канарис. — И все равно не понятно, зачем ему письмо от имени Гёпнера? Гёпнер отстранен от командования, он в опале. Его имя — пустой звук для русских.
— Не совсем пустой, — возразил Остер. — Гёпнер — известный военачальник, его фамилия на слуху. Мюллер, видимо, рассчитывает, что Жуков клюнет на эту приманку. А если нет, всегда можно сказать, что Гёпнер действовал без ведома фюрера. Объявить его изменником, казнить… и списать все на него. А самому остаться в тени.
— Но письмо перехватили мы, — сказал глава Абвера. — Мы, а не русские.
— Именно так, мой адмирал.
Канарис встал, прошелся по комнате.
— Это не просто письмо, Ханс. Это — оружие. Если показать его фюреру… Мюллеру конец. Гитлер не прощает попыток вести переговоры с врагом за его спиной. Тем более — от имени отстраненного генерала.
— Вы хотите передать письмо фюреру? — спросил оберст.
— Хочу, — кивнул адмирал, — но не сейчас. Сначала нужно убедиться, что это не ловушка. Мюллер хитер. Возможно, он сам и подстроил этот перехват, чтобы нас подставить.
— Наш человек надежен, — возразил Остер. — Он работает в штабе фон Бока с сорокового года. Ни разу не дал повода усомниться в своей преданности.
— Проверьте еще раз, — приказал Канарис. — Через другие каналы. И подготовьте доклад для фюрера, но без упоминания того, как письмо попало к нам. Скажем, что перехватили радиограмму… или нашли на теле убитого связного. Скажем, того же Граафа… Что угодно, только чтобы не обнаружить наш интерес к Жукову.
— Вас понял, мой адмирал.
Канарис снова посмотрел на письмо, потом аккуратно сложил его и упрятал в сейф.
— Мюллер… — тихо сказал он. — Ты хотел убрать меня. А теперь твой собственный козырь бьет по тебе. Посмотрим, кто из нас переживет эту осень.
Он повернулся к Остеру.
— И еще, Ханс. Передайте нашему другу, пусть знает, что у нас есть компромат на Папашу. И что мы готовы поделиться, если это будет нужно.
— Слушаюсь.
Остер вышел. Канарис остался один. Он вернулся к своим запискам, а по сути — основе для свежих донесений Жукову. Где-то там, в Берлине, в главном своем бункере, сидел Гитлер, окруженный бесполезными генералами, и все еще верил в победу.