— Слыхал, — ответил Гаврилов.
— А я про тебя — тоже, — сказал Воротников. — Ты ведь последним уходил отсюда.
— Было дело, — кивнул пехотный комбат. — И вот вернулся.
Они помолчали, попыхивая цигарками, по-солдатски пряча их в кулаке.
— Что дальше? — спросил командир танкового батальона.
— Дальше — Буг, — ответил пехотный майор. — Граница. А там — Варшава, Берлин…
— Дожить бы, — сказал Воротников.
— Доживем, — кивнул Гаврилов. — Обязательно доживем.
Он встал, подошел к пролому в стене, где когда-то был вход в казарму. Надпись, выцарапанная на кирпиче, все еще была видна: «Я умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина. 22.VI.41». Командир стрелкового батальона ласково провел рукой по буквам.
— Мы вернулись, братцы, — сказал он тихо. — Вышибли фрица… Не зря вы здесь полегли…
Брестская область, лесной массив у деревни Чернавчицы. 9 сентября 1941 года.
Лесная поляна была расчищена загодя. Бирюков сам выбирал место — подальше от фронта, поближе к партизанским тропам. В центре поляны, образуя посадочное «Т», горели четыре костра. Их свет не был виден со стороны, но с воздуха ориентир был отличный.
— Товарищ майор госбезопасности, — обратился к командиру партизанского соединения один из наблюдателей, — «Шторьх» засекли. Идет с запада.
Бирюков кивнул, поднял ракетницу. Когда гул мотора стал отчетливым, он выстрелил — зеленая ракета описала дугу над поляной. Самолет зашел на посадку с восточной стороны, партизаны тут же притушили костры, чтобы не слепить пилота.
Аппарат коснулся травы, подпрыгнул, пробежал с десяток метров и замер у противоположного края поляны. Из кабины выбрался высокий худощавый человек в штатском плаще. Огляделся, поправил шляпу.
— Камрад Бирюков? — спросил он по-русски, но с немецким акцентом.
— Он самый, — ответил тот и тут же потребовал: — Документы!
Прибывший вынул из внутреннего кармана и протянул этому бородатому русскому мужику удостоверение. Бирюков повертел его в свете фонарика. Вроде не фальшивка, хотя немцы и не такие бумаги подделать могут.
— Полковник Остер? — спросил он.
— Да. Я привез пакет для генерала Жукова, по поручении адмирала Канариса.
— Знаю, — сказал Бирюков. — Придется обыскать.
Обстер лишь покорно пожал плечами. Встречающий махнул рукой, и из леса вышли двое партизан с автоматами. Они приближались неторопливо, вразвалочку, но чужак понимал, что одно лишнее движение и очередь прошьет его навылет.
— Обыскать.
Остера обыскали. Возились недолго. Нашли только портсигар, зажигалку, партмоне, носовой платок и папку, перевязанную бечевкой. Оружия не было. Гость не стал брать с собой пистолета. На всякий случай, в воротник плаща у него была зашита ампула с ядом.
— Папку не трогать, — предупредил оберст. — Ее содержимое предназначено только для командующего Западным фронтом.
— Для Жукова, значит, — сказал Бирюков. — Доставим. А вы пока — с нами. Погостите.
— Мне нужно вернуться…
— Вернетесь, — перебил его командир партизанского соединения. — Когда скажут. Не раньше.
Остер вздохнул, кивнул. Спорить с партизанами в лесу — себе дороже. Да и они на своей земле, а значит, в своем праве. Не вышло у нацистов стать хозяевами на Востоке. Не удалось расширить жизненное пространство и превратить славян в рабов.
— Хорошо. Я согласен.
— Тогда — в машину, — Бирюков указал на трофейный «Опель», стоявший на лесной дороге. — Доставим в штаб.
Уже в штабе, командир партизанского соединения связался с Минском, с начальником особого оперативного отдела. Отчитался о выполнении приказа и получил новый. Услышанное, обескуражило Бирюкова.
Он-то думал, что немецкий полковник, вместе с летчиком, посидит тихонько в лесу, пока папку переправляют в главный штаб Западного фронта, но велено было доставить оберста пред светлы очи самого командующего.
Вскоре с партизанского аэродрома поднялся другой самолет, советского производства. Насколько оберст разбирался в авиационной технике, это был знаменитый легкий ночной бомбардировщик «По-2», ужасавший немцев своей способностью появляться внезапно.
Через несколько часов, машина с немецким гостем, которого всю дорогу от аэродрома везли с плотно завязанными глазами, остановилась у черного входа. Грибник ждал, курил, прислонившись к стене. Увидев прибывшего, затушил папиросу.
— Полковник Остер? — спросил он.
— Да, — откликнул тот. — Могу я снять повязку?