От нас, не найдя батьки, Демид пошел на сборище, или, как теперь говорят, на сходку. Сходка была у Лександра Рыхвейки. Демид ввалился в хату, приказал всем встать. Сам же тем временем зырит глазами, ищет, с кем бы ему расквитаться, кто насолил ему. «A-а… — увидал он Данилу Маркова, активиста. — Большевичок!» Данила — под стол! Прополз подлавочьем в порог. Оказался за спиной у Демида. На лавке сидело много людей, и Демиду не видно было, как он полз. Буденовка его осталась на столе. На ней — красная звезда. Демид, рассказывали, глядит на звезду, и лицо его кровью наливается… Побагровел, вскинул винтовку и хотел было пальнуть под стол, но в этот самый миг Лександра с печи — хоп! Да за винтовку — толкнул ствол вверх. Демид выстрелил, и пуля расщепила балку. Как раз и Данила подскочил, вырвал у Демида винтовку и штыком — шарах в пузо! Демид и осел… А на другой день богу душу отдал. Его положили в сани — много народу собралось — и отвезли прямо в болото, сбросили там в снег…
— И что, никого не судили?
— Почему же, разбирались. Следователь приезжал, допрашивал, ругал за самосуд. Дали, кажется, Даниле условно год, и все на том окончилось.
Мы проходили около барсуковища. Отец вдруг стал приглядываться к дороге.
— Следы чьи-то высматриваете?
— Скажи ты, нет, наверно, тут барсуков… (A-а, вот чьи следы он ищет — барсучьи!) Как же так? Всегда жили они здесь, а теперь разве нету? Даже не верится, — забеспокоился он. — Давай завернем, поглядим… Коли тут, то весь этот бугор истоптан будет, заслежен… Завернем — сам себя проверю.
Свернули направо.
Песчаная, с высоченными соснами земляная выпуклость. Сосны все ровненькие, толстые, с медно-темными гладкими стволами. Знаток назвал бы их, конечно, корабельными. А тут не видать им корабля: втихаря спилит-срубит их жадный кустарь-одиночка, продаст кому-нибудь в город — хотя бы и тому, например, кто строится, кому позарез необходим лесоматериал. Да еще такую цену заломит — дай боже! Ушлые хваты, знают, что к чему… У Адама Тарасени даже дубинка резиной обита — это чтоб не было шума, чтоб шито-крыто было все, тихо. В лесу — оно так: один живет честно, а другой мудрит-выгадывает, побочную копейку ищет. «Лес — бес… Он велик, — думает этот другой. — На мой век хватит…»
— Тата! — тороплюсь сказать я. — Капкан вот, прямо перед норой насторожен… — А сам тревожусь: хорошо, что собака не с нами — могла бы повредить лапу…
Отец подошел ко мне. Прежде чем доставать капкан, сунули в его настороженную пасть небольшой сук. Капкан жадно щелкнул, сучок переломался. Потом еще три обезвредили. Капканы, выходит, поставлены совсем недавно. Расчет простой: барсук, возвращаясь с кормежки, в какой-нибудь да попадет.
— Чьи это капканы? — долго гадает отец. — Ага-а, вот они чьи — Мишкины! У него есть такая проволока… Его капканы, его! Барсуков взялся душить, бирюк проклятый!.. Прошлым летом бобра того, что льдом притерло и я снял со льдины полуживого, сожрал, Смотри ты, какой Мишка! Отходили-спасли зверя от смерти, а он не подумал о том, что зверь этот редкий, — убил. Раскопал хатку и задушил… Кто же, как не он, — следы были от его сапогов… А я только думал: разведем в своем ручье бобров, и пусть живут. Там им и корму и воды вдоволь. Да разве разведешь, коли рядом ненасытный человек живет…
— Это у Мишки туберкулез, говорят? — интересуюсь я, так как слышал, что он даже пенсию получает как инвалид второй группы.
— Притих, клопик, в щель залез… Может, и туберкулез, пес его знает!.. Надо же: кто воевал, а кто и в полицаях ходил… Он ведь, Мишка этот самый, когда забрал нашу гармонь, часто на ней немцам да полицаям на вечеринках играл… Как уж он воевал, как помогал врагу — не знаю, а что веселил, про это всем известно. Словом, прихвостнем был у немцев, слугою. Да скоро образумился, сумел загладить свой промах… Теперь вот государство наше пенсию дает, жалеет его — больной же. Хорошая наша власть, сострадательная… Иностранец какой-нибудь небось и не поверил бы, что так все и есть на самом деле.
— При обыске тогда Мишка и бубен забрал, верно? — спрашиваю я у отца. — Но как же бубен снова очутился у нас?
— Дядька твой, Иван, принес — украл его у Мишки, можно сказать, из-под носа, когда тот пьяный спал. А гармонь не удалось — она была у него за спиной.
— Шпаненок еще тогда был Мишка, а в полицию полез.
— Куда ему в партизаны, когда батька, говорят, тоже немцам служил. За что и попал под справедливую пулю…