— Тата, вот тут не болит? И почему, скажи, доктор как бы и не видел, что там? А медсестра — та даже старалась загородить от меня аппарат?
По дороге домой отец признался, что в легких у него остались осколочки от мины — их нельзя было достать во время операции… И попросил меня, чтоб я не проговорился дома.
И я молчал, не выдавал его тревожной тайны. Но я всегда помню о тех черных «дробинках» — они близко-близко прошли возле сердца. Ведь могли бы… Нет, нет! Они миновали сердце, и смерть отступила!
Наконец приковылял на костылях продавец. Не торопясь отомкнул замок, раскрыл дверь настежь. Подошел к нам. Немного постоял, думая о чем-то своем, поинтересовался:
— Как же ты ее, эту раму, Андреевич, приволок? — и постучал костылем. Рама глухо отозвалась на удары.
— А разве я один? Вот они, мои помощнички! — Мы втроем стояли тут же, у рамы, и отец показал на нас.
Продавец обошел раму — должно быть, на глаз прикидывал, сколько нам денег дать, потому как на весы ее не положишь.
В это время подкатил к магазину председатель колхоза. Прислонил свой новый мотоцикл к углу и, засучив рукава гимнастерки, шагнул к пожарной бочке. Пригоршнями выплеснул из нее застоявшуюся зеленоватую цвель, что плавала на поверхности, и начал неспешно тереть рука об руку. Тер долго и старательно.
— Недогадливый ты, Семенович! Подал бы хоть обмылок какой или что… Сам, думаю, подаст… — бросил он укоризненно продавцу, вытирая руки носовым платком.
— Всего, Дмитриевич, не предусмотришь. Да у меня к тому же не корчма, а лавка… Магазин!
— Ну довольно тебе, хватит… Не расходись, я пошутил. — Председатель обратил внимание на раму. — Ого-го-о! Кто же ее на машину будет грузить, а? Кран придется вызывать… — Обошел раму, остановился напротив отца. — И это твоя, Герасим, работа? — удивленно спросил он.
— Наша, — коротко ответил отец.
— Вот оно что… А я голову ломаю: почему мой сторож по ночам дрыхнет — не добудиться? Видно, он так уходится за день, что где уж ему ночью бодрствовать!
— Так уж и дрыхну, Дмитриевич? — возбужденно спросил отец. — Может, даже напомнишь, когда будил меня? Послушаю.
— Ишь чего захотел… Чтоб председатель будил его! — и засмеялся. — И кто тебе давал вторую группу, Андреевич? — с мстительной ноткой в голосе начал он и даже быстрее забегал вокруг рамы. — Ты же мужчина в самом соку, можно сказать, а что без руки, так много сейчас таких, одноруких… И почти у каждого из них третья группа, а у тебя — вторая. Ну посуди сам: хату себе, скажу прямо, ты хорошую отгрохал — игрушка! Так? — И председатель пригнул палец — собрался перечислять, что отец сделал для своего хозяйства. — Баню! — И другой палец пригнул. — Хлев! Выходит, что ты, Герасим, и не больной вовсе, а?..
— Ты бы разулся, Дмитриевич, а то на руках пальцев, боюсь, не хватит, ежели и дальше станешь припоминать, что он сделал, — не удержался продавец, которому явно не нравилась пытливая дотошность председателя.
— Знаю, все вы тут друг за друга… Так вот послушайте, что я скажу. Герасим мог бы и в строительной бригаде работать. Потюкал немного — отдохнул, снова потюкал… Это ж не дома, что как возьмется — так до вечера топора из руки не выпускает.
— Дома за него никто не сделает. А для строительной бригады здоровяков хватает… Ай, Дмитриевич, и не стыдно тебе? Надо же к людям хорошенько присматриваться, — урезонивал председателя продавец.
— Вот я и присматриваюсь…
— Да не туда, — отзывается отец. — У тебя, подумал бы ты, в начальстве целая бригада, так? А вот чем, скажи, эти все твои начальники серьезным заняты, чтобы польза от них колхозу была? Ничем — подхалимничают да горелку хлещут! Так что на меня, Дмитриевич, не пяль глаза. Все, что могу, я делаю.
— Так я ведь и говорю, что ты больше можешь, чем другие, хоть и с одной рукой. Кажется, так?
— Я, может, и могу. А вот твои сообщнички одной рукой и гвоздя не вобьют! — И отец отошел в сторону.
— Чего ж отступаешься? — как бы примирительно начал председатель. — Посмотри, ежели уж на то пошло, я тоже кое-что могу. Не один ты великий спец… — И продавцу: — Мы тоже не лыком шиты… Дай-ка мне там гвоздочек, Семенович.