Оказывается, ни хомута, ни телеги не было — кобылка только. Прибежали они все за мной. Ева Надю принесла. Взял ее на руки, хотел нести, а пот заливает глаза — ничего не видно… Тогда постоял, поотдохнул немного, передал Надю матери, и пошли… Значит, покуда я очухался, месяца три прошло. Выйду из хаты, и ветром меня качает. Но все же выздоровел. А потом в партизаны ушел. И партизанил, покуда с нашей армией не соединились. Назначили меня в саперы. И вот, как брали Быхов, на пятнадцатом разъезде меня ранило… Положили нас, раненых, на повозку (двое лежали, а трое сзади сели — те, кто был легко ранен: кому руку задело, кому ногу). Везут нас — и все как-то полем. Видать, дороги в лесу не было или, может, лесу не было — не помню. И тут как стало бухать кругом! Немцы, наверно, увидели нас, стали сыпать снарядами. Один снаряд как раз возле повозки разорвался. Санитар наш свалился наземь. Те трое, что сидели, тоже на земле очутились. Видно, убило их. Конь рванул повозку, побежал… Я лежу и здоровой рукой изо всех сил держусь за повозку. Это ж хорошо, что напуганный конь бежал дорогой, поэтому нас не опрокинуло… Двое всего и осталось в повозке: я и еще один солдат, москвич, в голову раненный.
Я помню, когда отец из плена вернулся. Лицо у него было обросшее щетиною и худое — один нос да глаза. Отец ни капельки не был похож на прежнего.
Он, когда я прибежал с улицы, спал на кровати. Мать как раз собиралась доить корову и все приговаривала:
— А слава ж тебе, всевышненький, что уберег его! Крепко ж мы убивались по нем, тужили… Сыночек, погляди — это же твой батька!..
Я смотрю на мать, слушаю ее и не верю: отец мой, знаю, совсем и не бородатый. И лицо у него не такое заострившееся, и нос… И я не поцеловал его, как делал всегда, когда отец приезжал с дежурства.
Вышел во двор — думаю: «Если это да другой отец, а не мой, первый, убегу в лес или сделаю в сторожке нору, спрячусь, и он не найдет меня… Вот тот, первый мой отец, всегда находил. Даже в сарае, дополна набитым сеном, находил — будто сквозь стену видел. А этот… нет, он не отец». И вернулся в хату. Прихватил с собой кружку — ту, что отец мне из Пропойска привез. А «новый отец» по-прежнему как спал, так и спит. «Не проснулся — значит, и правда не мой. Был бы он моим отцом, разве бы спал вот так — мы же так долго не виделись…» — рассуждал я. Потом вышел из хаты.
Мать всегда, когда доила корову, открывала ворота настежь. Хлев был просторный. Там еще, отгороженный досками, стоял у стены жернов — ручная мельница отцовой работы. Многие соседи приходили к нам молоть зерно.
Подошел я к матери, спрашиваю:
— Где же, мамочка, все-таки мой первый батька? У этого даже и сапоги не такие — один черный резиновый, с дыркой на пятке, а другой — брезентовый какой-то, желтый, и голенище порванное…
— Как это — не батька? Вот подою корову, а он покуда поспит. Да не смей будить его, пока сам не проснется, — только ведь глаза смежил.
Мать взяла кружку, накинула сверху вдвое марлю. Тугая белая струя враз прогнула марлю в кружку. Корова косилась, крутила головой — пугала меня.
— Бери, пей. — Мать подала мне кружку с молоком. — Да не убегай из дому, а то сегодня весь день на тебя удержу нету.
— Так ведь и Нинки нет, и Женика…
— Они в Малиновку побежали — скажут нашим, что батька вернулся.
Мать додаивала корову. Я выпил молоко, посидел немного на завалинке и вернулся в хату. И уже никуда не убегал — ожидал, когда же проснется мой батька.
…А потом, когда отец ушел в партизаны, как мы все ждали его!
Обычно наведывался он около полуночи. Сначала у него был обрез какой-то, а потом пришел с ручным пулеметом…
Я никак не мог уснуть. Ночь была темная, ветреная. Казалось, вот-вот густой страшный мрак выдавит окна, зазвенит стекло, и зябкая осенняя стужа ворвется в хату. Я прячу голову под одеяло. Женя рядом со мной, но он спокойно спит, посапывая. Вдруг слышу, как ровно и знакомо звенит оконное стекло — снаружи кто-то стучит в него.
— Мама, таточка пришел! — радостно воскликнул я. — Слышишь, мама?!
— Тише, сыночек, тише… Может, это немцы, — шепчет мать, слезая с печи. Она осторожно приблизилась к окну, спросила: — Кто? — и чуть приподняла шторку.
Вместо ответа снова послышался тихий и такой же ритмично-спокойный стук в оконное стекло. И мать пошла отпирать дверь, встречать отца. Я принялся будить Женю. Он проснулся сразу же, как только услышал, что пришел отец. Проснулась и Нина. Мы все притихли и ждали. И только Надя, меньшая наша сестричка, которая не умела еще радоваться вместе с нами, тихо спала в люльке.