Мать принесла из погребка вместительный дерюжный мешок, положила его на тачку и, подбоченясь, остановилась перед отцом — ожидала, покуда он наточит мотыгу. Я в это время был на сенях — ворошил полусухую лозовую кору, которой была устлана также и крыша сарая.
На улице, как раз возле нашей лавочки, под липами остановились женщины. Одна из них, Христинка, приблизившись к калитке, ведущей во двор, позвала:
— Ева-а! Чего ты там медлишь, пошли! Аль не готова еще?
— И не говори, кума… Мотыга затупилась, так пусть вот Граська подострит малость. Вы не дожидайтесь меня, идите, я догоню… Ой, это ж я совсем забыла — не вынула хлеб из печи! — вдруг спохватилась мать. И недовольно: — Задурилась тут с вами, копуны… Собираетесь полдня, никак не выберетесь!
— Сама же задержала — прицепилась с этой вот своей сапкой, приспичило… Тебе-то что? Сапку в охапку — и пошла, а нам тянись с тачкой… — Отец недоуменно посмотрел на мать, спросил: — Ну, чего еще? Не стой. Видишь, бабы ждут, управляйся скорее! — Затем ко мне обратился. — Сынок, давай там закругляйся, — сказал, а сам, однако, все еще продолжал возиться с мотыгой, которую он почему-то всегда называет сапкой.
Женщины не уходили, дожидались матери. Там, где присутствует Христинка, там всегда весело. На этот раз Христинка высмеивала Ольгу Сдобчиху. Та, если, конечно, верить Христинке, забыла уже, когда сама пекла блины да оладьи. Все это делает ее муж, Алексей.
— Верьте мне, аль не верьте, но, ей-богу, не вру! — божится Христинка. — Ольга, когда проголодается, обнимет своего Лексея и шепчет ему на ухо: «Лисеюшка, дал бы ты мне меду с блинами, слышишь? Лисеюшка, не мори меня голодом…»
А потом Христинка заговорила о какой-то машине. И вскоре я услыхал приближающийся гул. Поравнявшись с нашей хатой, машина остановилась.
— Девки, не скажете, Граська дома? — кто-то весело и громко спросил у женщин.
— Дома! — резво ответила за всех Христинка. — И тише: — Пойдемте, бабоньки, Еву теперь не дождемся — гости какие-то приехали вот…
Отец насторожился и тоже не без интереса вслушивался в разговор.
— Чей-то знакомый голос, — заметил он. — Похоже, что Михальков приехал… — и тут же отложил мотыгу в сторону, поднялся и направился на улицу.
Тем временем машина, тихо урча, свернула с дороги и подрулила прямо к нашим воротам. В кузове, спиной к кабине, сидел человек, надвинув на лоб соломенную шляпу с помятыми полями. Незнакомый. Шофера мне не видно было, а Михалькова я узнал сразу, как только он подошел к калитке.
Я соскочил с крыши, забыв даже про лесенку, и мать, которая только что вернулась из хаты, прикрикнула:
— Одурел, что ли?! Маленький, машины не видал…
Михальков поздоровался со мною так же, как и с отцом — за руку.
Человек в соломенной шляпе приподнялся, стремительно дернулся вверх и вдруг застыл на месте. Ухватившись руками за поясницу, стал распрямляться и ойкать. Шофер, закрывая кабину, пошутил:
— Кирилл Александрович, ложитесь на дорогу — перееду вдоль и выпрямлю…
— Эскулап! Дай хоть с людьми познакомиться, поговорить. — Малинин слез с машины.
— Не знал я, что ты, Александрович, не один… Не знал, что с радикулитом, а то не сел бы в кабину, — словно оправдываясь, говорил Михальков. — Не сел бы…
«Так вот ты какой, Малинин! Ну и рост!.. А шофер — маленький. Удивительно: Пат и Паташон!» — думал я, не сводя глаз с приезжих.
Познакомившись, отец показал на меня:
— Сын мой.
— И конечно, охотник? — спросил шутливо Малинин. И уже ко мне: — Стрелять умеешь?
— Умею.
— Не подходишь, значит… Стрелки мне не нужны. Я подбираю для своей экспедиции таких хлопцев, кто умеет ловить дичь… Не стрелять, а ловить здоровой, без единого дефекта… — Малинин наклонился и шепотком сказал мне на ухо: — Скорей в кузов, саквояжик подай!
Я стремглав метнулся в кузов машины, но что подать, не понял. И только потом, когда заметил на новом белом брезенте кожаный, наподобие небольшого чемоданчика, портфель, догадался, что это и есть саквояжик.