Чего нам только Лаврен не рассказывал, и все складно, интересно. Должно быть, за это мы и любили его.
— Вот я, знаете, тоже пас когда-то овечек… А их помногу было у некоторых зажиточных мужиков. В одном дворе, скажем, по семь-восемь, а то все десять. Конечно, тогда сукно в лавках хоть и было где, так по цене недоступно, дорого стоило. Потому-то сами сукно ткали. И овечек приходилось держать… А пасли их по очереди — так вот, как и коров теперь пасут…
— Редовками, значит? — перебил его Митька Буц.
— Всяко было… Одно время и пастуха нанимали, но недолго побыл — чем-то ему не угодили селяне, ушел… Ты, Плешь, — назвал он Митьку по уличному прозвищу, — слушай, коли старый человек говорит! — Затянулся махоркой, пустил дымок из ноздрей. — А волков тогда было до дьявола. И мы всегда брали с собой пистонку…
— А что это такое — пистонка? — снова не удержался Митька.
— Это ружье. Но не такое, как теперешние ружья, патронов к нему не надо… Ладно, Плешь, сиди тихо, слушай! Так вот, не было такого дня, чтоб кто-нибудь из деревенских не увидал волка. Случалось, что волк прямо на глазах у пастухов лютовал. Тут уж он маху не давал — душил не одну, а две-три овечки и потом только в лес уматывал…
Значит, подошла и наша редовка, наш черед, так сказать. Погнал я овечек с братом своим, Тихоном. И надо же: всегда брали с собой пистонку, а тут вдруг не взяли, забыли. И как раз же волка повстречали… Пасмурно было, дождь накрапывал. Мы, это, сидим себе под дубком, разговариваем. А потом обедать стали. Сидим, значит, запиваем хлеб молоком. Поглядим — овечки все целы, да еще и сбились тесно одна к одной. И хорошо, что сбились, не убегают в лес — все на виду, перед нами. Как только поели, Тихон стал издали считать овечек. Что такое?.. «Чья-то чужая прибилась, лишняя!» — говорит он. Я тоже пересчитал. Да, лишняя! Поближе подошли… И остолбенели просто, точно в землю вросли: среди овечек волк! Вскочит и приляжет. Снова вскочит и опять к земле жмется. Овечки не убегают и не блеют. Сбились в гурт и ждут, что будет дальше. Баран, правда, смелее всех оказался: храбро встал перед волком, воинственно выставил рога вперед — подходи, зверюга!
Мы раз свистнули, другой, а волк и не подумал удирать. Еще скакнул, осмотрелся, а потом и вовсе присел на хвост. «Ну, коли бы пистонка… — шепчет Тихон. — Так он близко, волчище!» А волк прилег — нисколько не боится нас. Я и говорю Тихону: «Повернем-ка мы домой скорее — неспроста все это, ей-богу… Ишь как дурачит овечек, хорошим, значит, прикидывается!..» А Тихон свое: «И надо ж, не взяли пистонку! Вот головы, а?! — Потом все ж согласился и он: — И вправду, Лаврен, скорей давай поворачивать наше стадо… Может, и отбояримся как-нибудь от этого лиходея серого, выкрутимся…»
Кусты, правда, небольшие, хилые. Липняк кой-где растет, орешник, но не густой и орешник-то… Проскочили мы, значит, это место, смотрим — все овечки целы. Рады, не верим даже, что все так обошлось… Тут нас и нагнал Федонька. Глухой он был на одно ухо, седой весь — постарше, чем я теперь… Ты вот, Герасенок, — по-своему назвал он меня, — спроси у своего батьки, он тебе скажет, что Федонька еще какой-то дальний ваш родственник. Жил он на краю деревни. Моя и его хата стояли рядышком, стреха к стрехе… Вот он подбегает к нам, Федонька этот, слова выговорить не может, в страхе весь, показывает руками на кустарник. Мы глянули туда, а там — знакомец наш, волк! Вышел, это, из кустов, стал и глядит в нашу сторону. Бежать вслед не решается — деревня ж рядом, хаты видны… У Федоньки борода дрожит, ноги подгибаются. Он и рассказывает нам: «Д-драл я, значится, л-лыки, как вдруг кто-то и-и ка-ак м-махнет с разгону через меня!.. Глянул я из-под руки — аж вот т-такой волчище! — и показал рост. — Ладная зверина! Сбить, конечно, хотел меня с ног, чтоб легче душить было. Пастью только — щелк! А ежели бы не промахнулся, то и схватил бы меня за горло…» Тут я и говорю Федоньке: «Да вона же он, тот волк стоит! Какой же он волчище? Маленький волк, молодой, глупый еще…» Федонька огляделся, успокоился. Как только дрожь в коленках поутихла, погрозил волку кулаком: «Попомнишь ты у меня, негодник!..» А минутой позже начал жалеть зверя: «Голодный, видать, бедолага, коли на человека кидается… Пусть бы и унес чью-либо овечку… Моих-то здеся все равно нету…» — Лаврен улыбнулся, обвел нас своим прищуренным взглядом и, крякнув, сел у костра, как раз напротив меня.