— Где же ты жил при Польше, дед?
— У саменького Немана жил, на хуторе. А здесь, в Черикове, мой сын. Вот я к нему и перебрался. И дурака свалял. Не надо было мне свой хутор продавать. Теперь вот сижу у сына на шее — мешаю только. У него своя жизнь, новая…
— А этого бобра, дед, как поймал? — интересуется Малинин.
— В заводи… Воды там было воробью до хвоста — вся высохла почти что. Ходы остались с водой да канавки. Вот я ночью и подкараулил его. Он только из норы высунулся, а я на него — и фуфайкой накрыл! Вытащил, понятно, из воды, обвязал лыком…
— Ой, дед, не любишь ты зверя, дать бы тебе все-таки штраф!
— За деньги все можно невзлюбить: и зверя и человека, — пробормотал старик, замедляя шаг.
— Идемте с нами, идемте. Посмотрите, как этот ваш заморыш поплывет. — Малинин не хочет обижать деда. — Скажите мне только, — почему-то на «вы» начал он, — зачем вам столько денег, целых сто рублей?
— А кому деньги руки жгли? Кому они лишние были? — Дед насупился. — Вы или шутите со мной, или по-серьезному?
— Для чего ж мы несем зверя на речку? Наверно же, чтоб выпустить. Да и какой это бобр — он же едва дышит… Мы серьезно!
— Придумали, что заморыш… едва дышит. А все это, чтоб денег мне не дать.
— Хоть бы и здоровым был, выпустили б! От населения зверя не принимаем.
— Так кто ж вам столько наносил?
— Сами.
— Везет вам на них. Каждый день ловите небось?
— Ловим.
Подошли к реке. Малинин осторожно опустил на берег ловушку, открыл дверцу. Бобр, почуяв воду, заметно оживился. Выполз из ловушки наружу, приподнялся на задних лапах, осмотрелся и — что это с ним? — подскочил к деду.
«Фш-ши-ых-х!» — прошипел зверь.
Старик едва успел отскочить в сторону:
— Какой же он хворый, а? Вы просто со мной комедию разыграли!
Бобр опустился на все четыре лапы, посидел немножко и рывками, словно не верил, что он уже на свободе, устремился к воде. И как только достиг ее — шмыгнул в реку, спрятался под водой.
Горе-бобролов чуть не бросился следом.
— Знал бы, что так все будет, убил бы его лучше!.. И дурак же я — принес, подставился…
— Ступай отсюда, злой человек, ну! Уходи, а то побью!.. — Малинин стоял против кривоногого старика с мелким носатым лицом и желтыми колючими глазками.
Он ждал, что еще скажет дед. Но тот, правда, замолчал — испугался угрозы. Повернул и потрусил берегом Сожа.
Я глядел на воду. Бобр вынырнул неподалеку от противоположного берега и долго отдыхал — черной головешкой торчала его головка. Затем плеснул по воде хвостом и опять скрылся.
— Очухается… Это ему не воробьиная заводь, — смеется Малинин. — Здесь простор, воля…
Кольцевать бобров начали после завтрака. Работа это такая. Володя держит бобра за передние лапы. Галя — за задние. Малинин сначала выстригает на бобровом ухе шерсть, смазывает кончик уха йодом и подставляет под него специально сделанную из сосновой коры планочку, а затем, промыв лезвие скальпеля в спирте, осторожно прокалывает ухо. Бобр содрогается весь, из глаз слезы катятся. Малинин быстренько продевает в проколотое ухо алюминиевую пластинку, где обозначен номер и слово «Moskva», сжимает кончики пластинки и наглухо загибает их. Готово! Следующий… Я записываю в ведомость номер пластинки (кольца), пол бобра, день, когда зверь закольцован…
Вот и следующий бобр прижат животом к столу. Правда, этот пробует вырваться, дергается. И Галя едва удерживает его задние лапы. Но все же справляется, держит. Бобр, почуяв силу ее рук, успокаивается — вырваться невозможно…
Через день мы выехали на наш новый участок — реку Остер, приток Сожа. Первые два дня был с нами и Пират. Но ему не посчастливилось — его покусал бобр. Испытав на себе бобровые резцы, Пират вылетел пулей из норы. Мгновенно вскочив в лодку, свернулся на палатке и испуганно поглядывал то на меня, то на отца. Теперь, казалось, он боится не только ловушек и бобров, а даже всплесков воды.
ПРИСТАНИЩЕ У БАБКИ АВГИНЬИ
Вечереет. Наш рабочий день, можно сказать, окончился.
В облитой багрянцем реке купается солнце, охлаждая свои огненножгучие, похожие на жала, лучи. Вода, кажется, шипит и клокочет, точно так, как от камней, когда отец, истопив баню, кидает их, раскаленные добела, в дубовую бочку с водой.
Бобры уже не спят. Правда, они пока еще и не на воле; наводят небось «марафет»: приглаживают своими «гребешками» (раздвоенный коготь на задних лапках) взлохмаченную шерсть, вычесывая из нее песчинки, а нередко — бывает и такое — мелких водяных блошек коричневого цвета. И потом уж, чтобы предохранить шерсть от влаги, начинают «лакироваться» — смазывают свой густой ворс добротным жиром, который содержится в двух подкожных железах — своеобразных мешочках-тюбиках. И не удивительно, что бобры, отловленные в конце дня, скажем, всегда «прифранченные», лоснящиеся. Интересно отметить, что жир этот и по цвету и по запаху у самок значительно отличается от жира самцов. Это и понятно: из всех пяти чувств у бобров наиболее развито обоняние, а значит, звери легко и безошибочно и даже на значительном расстоянии определяют пол.