Нам остается еще кое-что припрятать — с собой никак не унести всего имущества. Первым делом лодку прикручиваем цепью к толстому суку наклонившейся над рекой вербы, вершина которой начисто обглодана бобрами — добрались-таки до ее сочной и пышной кроны (конечно же, во время весеннего паводка); ловушки топим в омут; лопатку и топорик да еще моток алюминиевой проволоки, которая крайне необходима для ремонта ловушек, прячем в старой полуобвалившейся бобровой норе. Таким образом, все, что не понадобится для нашего «стационарного» ночлега, мы оставляем около лодки, а сами направляемся в деревню, хаты которой хорошо видны с речки.
Где-то на окраине деревни скрипит колодезный журавль, бренчит об ведро цепь; в центре, наверно возле клуба, играет радиола.
Мы знаем, куда идти — к бабке Авгинье. Неделю тому назад в этой деревне побывали отец с Малининым. Они и облюбовали ее хату.
Вошли во двор. Хозяйка только что подоила корову.
— Принимайте постояльцев! — сказал ей отец.
— A-а, ну это и хорошо… — Старуха постояла минутку, поулыбалась приветливо. — Засветло ж вы управились… Заходите в мою светлицу, располагайтесь… — и первой направилась в хату.
Двор просторный. Наша машина не то что может свободно заехать сюда, но даже и развернуться. Рядом с забором — колодец. Сруб его низкий, покосившийся; заднюю сторону двора занимает сарай.
— Хлевок ничего себе, просторный — клеток пять в нем станет, — радуется отец.
Что и говорить, пристанище выбрано хорошее!
Мы ужинаем, а бабка, сидя на шаткой скамеечке, вздыхает:
— А я совсем одна теперь… Кой-как управляюсь с хозяйством, а на большее и сил нету…
— У вас же, помню, вы говорили в тот раз, два сына есть…
— Сыновья есть. Слава богу, не отреклись от матери. Но им сподручнее в гости наведываться… Живут-то не со мной…
— Хата ваша в пригляде, вижу. Тут уж сыновья стараются, да?
— Старший. Он в соседней деревне живет.
— Ну-у, коли сын рядом, это уж не одни… — замечает отец. Он пробует продолжить разговор, спрашивает: — Вот мы заметили, что этот край деревни, который от реки, не спален в войну. И ваша хата уцелела Как же так вышло?
— А знаете, сын мой старший, Гаврила, сберег и свою хату и все остальные, можно сказать. Старика тогда моего убили… Кто-то из тех, кто хаты жег, стрельнул. Человек десять их всех было, а может, и больше. И кто-то, значит, стрельнул, а Яшка мой и подставился как раз… Пуля ему хрясь в грудь! Гляжу — падает Яшка, клонится. И не ойкает, не кричит, а падает. Спохватилась я, кинулась к нему, а он уже мертвый, не дышит, и кровь из груди течет. Я — выть! Подбежал Гаврила, глядит — батька мертвый. Он тогда опрометью в хату, достал из-под пола откуда-то винтовку, выбег на улицу… А там команда хаты палит, а полицаи пьяные, дерутся между собой — что-то не поделили, видать… Он тогда, Гаврила мой, и стал садить по команде этой, с факелами что, из винтовки своей… Троих уложил наповал, а троих или даже больше ранил. Остатние побросали велосипеды и разбежались… А тут и разведка вскоре наша показалась, а потом и танки пошли… Так хаты и уцелели, но только те, которые не успели поджечь… Тогда, помню, Гаврила мой подобрал велосипед и долго ездил на нем после войны. Годов, может, пять ездил. А купил мотоциклетку себе, то велосипед взял меньший — Витька. И этот катался… Витька теперь в Кричеве живет, на шиферном работает. Женился. И уже хлопчика приждали… Взяла невесточка отпуск, а Витьке не дают что-то. Вот ее с внучонком и жду со дня на день. Как же быть тогда, где вам спать, чтоб маленький не мешал?..
— Ну… Не беспокойтесь, — говорит отец. — Мы можем и на сеновале поспать — лето ведь.
— Не-ет, уже прохладно… Да у меня там и нету ничего — голые жерди. В хате будете спать. Невестка на кровати, а вы на полу, на соломе, — впокат. А сама ж я на печи сплю. — Она подошла к лампе, подкрутила фитиль. — Вот как утром придет телеграмма, так и Манька заявится к вечеру. Витька посадит ее, а тут уж сама дорогу найдет, доберется.