Первые месяцы после прошедшей через Западную Гавань войны были до отказа заполнены непрерывным трудом. Деревня восстанавливалась из пепла, постоянно преодолевая очередные проблемы. Дейгун был постоянно в работе, выслеживая по топям зверей, чтобы прокормить растущее население, пока не пропаханы заново и не засеяны поля. Он отгонял от Гавани крупных хищников, почуявших слабое звено среди человеческих поселений, он участвовал в отражении всё ещё вылезающей из болот нежити, он пытался договориться с друидами Круга Топей, чтобы они взяли Западную Гавань под свою защиту и отвадили от неё племена ящеров, троллей и гигантских пауков. У него не оставалось времени на то, чтобы горевать, и даже его дом стоял в руинах, пока до него просто не доходили руки, а Дейгун всё время проводил, странствуя по болоту.
Но потом, внезапно, все дела одно за другим чудесным образом закончились, и его жизнь пошла по накатанной колее. Тогда старый эльф и обнаружил, что незаметно для себя обрёл привычку долгими зимними вечерами сидеть в кресле у камина, не желая ничем заняться, и лишь думая о потерянной им жене. Он представлял, как они бы жили в этом новом доме, как бы Шайла укачивала их новорождённого ребёнка, а он мастерил для него кроватку и изредка подходил, чтобы посмотреть на них вдвоём, и его глаза наполнялись гордостью и любовью. Он придумывал про себя обстановку каждой комнаты в их большом доме, выбирал, из какого дерева сделать обивку для стен и пола, подолгу спорил с пустотой, но каждый раз приходил к единогласному решению. Он даже продумывал заранее каждый следующий день, когда они с Шайлой пойдут на речку купать малыша, а когда они отправятся на прогулку по разведанной им безопасной тропе, к поляне, усыпанной только что высыпавшими фиалками, такого же прекрасного оттенка, как и её глаза. Дейгун так увлекался наведённой им самим иллюзией, что один раз не заметил, как вышел из дома, разговаривая со счастливой, весёлыми глазами смотрящей на него женой, и натолкнулся прямо на любопытно следящего за ним глазами дикого кабана.
Все эти изменения наступали так постепенно, так незаметно, что эльф не придавал им особого значения. Он вовсе не замечал, насколько изменился за одну эту зиму, пока не взглянул один раз в зеркало и не увидел там древнего, морщинистого старика, еле видящего узкими, заплывшими глазами. От испуга он даже разбил зеркало, и потом ещё долго смотрел на крапинки крови, стекающие дорожками по его сжатому кулаку.
Эльфы не стареют так, как люди. Даже когда приходит конец и их долголетию, они просто мирно угасают, словно дерево осенью, не проходя через это ужасное дряхлеющее состояние, когда не можешь сам поднести стакан к трясущимся зубам. И всё же, в зеркале Дейгун увидел себя именно таким. Немощным, потерявшим слух и зрение, способным только с замиранием сердца ждать своего конца, постоянно жалуясь на своё состояние и вздрагивая от каждого шороха.
Так же, как медленно накатывало наваждение, так же быстро наступил откат. Старый эльф так перепугался, что немедленно постарался избавиться от всех оставшихся у него вещей, связанных с Шайлой. Он больше не хотел, чтобы хоть что-то напоминало ему о ней. Эльфы не живут так, не закутывают себя в непроницаемый кокон из тревожащих воспоминаний. Они отживают очередной пласт своей длинной жизни и оставляют его позади, без всяких сожалений и ностальгии. Они меняются, гораздо медленнее людей, но впитывают в себя прожитый опыт и прошедших рядом с ними товарищей, друзей, врагов, любимых. Можно сказать, что в течение своей жизни эльфы нарастают вокруг себя, как старые деревья, год за годом утолщающиеся, прибавляющие внутрь новые кольца.
Охотник снова обеими руками ухватился за любую доступную ему работу. Дейгун даже взял к себе на воспитание сына Эсмерель, за которым до сих пор заботились в общих яслях, вместе с другими детьми, потерявшими на войне родителей. Теперь у него наконец-то было время, чтобы заботиться о нём и воспитать мальчика так, как он чувствовал себя должным.
Но ничто ему не помогало. Вместо очаровывавших его воспоминаний Дейгун каждый день переживал из-за того, что ему не удалось спасти свою любимую. Все изобретённые им до этого видения обернулись против него, показывая, чего он лишился, заставляя люто ненавидеть того, кто отнял у него жену и всё это иллюзорное счастье. Эта заполнившая его сердце ненависть и злоба легко вырывались наружу, заставив охотника стать нелюдимым и сторониться других жителей Гавани. Теперь каждый вечер он зарывался лицом в подушку и лежал без сна, чувствуя внутри себя всё это накатывающее волнами безумие, заставляющее его снова и снова искать того, кто ответственен за его горе. С последними вещами Шайлы Дейгун расставался всё медленнее, заставляя себя буквально отрывать их от сердца, поскольку они одни дарили ему какое-то подобие спокойствия, временного убежища от боли. Но когда затуманенное сознание вновь прояснялось, эльфу становилось только ещё больнее от того осознания, что всё его счастье было лишь иллюзией, тем, что ему никогда уже не достанется.
Последней такой вещью остался этот коварный осколок. Старый эльф подолгу сидел у камина, держа его в руках, словно его острые грани, впивающиеся в ладонь, доставляли ему извращённое удовольствие. В конце концов, Дейгун перенёс всю свою ненависть и боль на этот кусок серебра, убивший его Шайлу. Неразумный, бездушный осколок обрёл в его сознании собственную волю, словно это он все эти месяцы доводил охотника до безумия своим непрекращающимся шёпотом в сознании. Неспособный больше логически мыслить, эльф бежал в древние, поглощённые трясиной руины невдалеке от деревни, и бросил осколок там, закопав его в сундуке под огромной грудой нераспознаваемого старинного мусора. Некоторое время он на самом деле боялся, что проклятое серебро само собой вновь окажется в его кармане посреди ночи. Иногда он до сих пор просыпался в холодном поту, бросаясь проверять, не вернулся ли к нему осколок.
И всё же, влияние иномирного серебра только утихло, но не исчезло совсем. Дейгун смог со временем преодолеть раздирающие его голову приступы самобичевания, и уже не был похож на столетнего старика, но его характер навсегда изменился. Некогда отважный следопыт, любящий муж и верный боевой товарищ превратился в холодного, расчётливого охотника, убивающего и зверей, и случайно забредших на окраину Гавани разбойников с одинаковой безжалостностью. Его приёмный сын, наверное, считал его совершенно бессердечным механизмом, конструктом, движимым одной лишь холодной логикой.