— Разве?
— Точно-точно. Про лысину и ожоги вообще непонятно было, если не знать этого, как его…
— Контекста?
— Да. А он даже не спросил ничего.
Уголки губ Серафима сползли вниз еще на пару миллиметров.
— Значит, я — недостойный?
— И еще бездушный, — подсказал Костик. — Вы его не испепеляйте на всякий случай, а то вдруг умрете…
Серафим с тяжелым вздохом захлопнул энциклопедию.
— Пойдем назад. Что-то расхотелось мне работать…
— Как скажете, — бодро откликнулся Костик, сложив иллюстрацию вчетверо и сунув ее за пазуху. — Постойте…
Серафим, уже отошедший было в сторону, задержался, и Костик спрыгнул со шкафа прямо ему на спину.
— Что делаешь, обормот! — возмутился Серафим.
— Пытаюсь разнообразить ваше серое бытие, — пояснил Костик.
— Спасибо, не надо, — мрачно ответил Серафим, стряхивая Костика на пол. — Я люблю серый цвет.
— И поэтому надо было вывалять меня в пыли? — спросил Костик, поднимаясь и отряхиваясь.
— Пойдем уже, — угрюмо сказал Серафим, положив энциклопедию на сундук.
— По душе своей соскучились, — хихикнул Костик.
Серафим сердито фыркнул, подхватил Дормидонта и решительно зашагал прочь.
— Заведите себе собственного дракона! — возмущенно крикнул Костик, поспешив следом за ним.
Войдя во времянку, Костик завопил:
— Колумбарий, душа моя! Ой, то есть не моя, — добавил он, глядя на Серафима широко распахнутыми честными глазами.
— В следующий раз прислушаюсь к пожеланиям этой самой души, — пригрозил Серафим, глядя на метелку.
— Вот уж вряд ли, вы меня слишком любите, — заявил Костик, заглядывая под кровать. — Колумбарий, ты жив?
— Поспать не дают, — недовольно проскрипел Колумбарий. — Чего надо?
— Я тебе подарок принес, — сообщил Костик и сунул под кровать листок.
Колумбарий зашуршал, завозился, потом хмуро спросил:
— Это что?
— Не что, а кто. Это ты, — радостно пояснил Костик.
Колумбарий заурчал.
— Дай-ка мне карандаши и бумагу, — велел он.
Костик послушно кинулся выполнять приказ.
— Что-то я от тебя такой исполнительности никак не дождусь, — недовольно сказал Серафим.
— Не придирайтесь. Вы — это он, он — это вы, так что какая разница? Вот, держи, — сказал Костик, пихая под кровать альбом и ручку. — Карандаши все на чердаке, извини.
Колумбарий высунул из-под кровати лапу, потянул за одеяло, свесив его до самого пола.
— Не подглядывайте! — грозно предупредил он.
— Автопортрет малюет, — громким шепотом сообщил Костик. — Наверное, нос ему не понравился… Прости, дружище, наугад рисовать сложно.
— Слушай, ты не слишком ли фамильярен с моей душой? — нахмурился Серафим.
— Он не просил ему «выкать», — пожал плечами Костик. — В отличие от.
— Может, он всё-таки не моя душа? — с надеждой сказал Серафим.
— Слишком хорош? — понимающе спросил Костик. — Ну, я всегда подозревал, что в глубине души вы вовсе не такой черствый, склочный, угрюмый старикашка, каким пытаетесь казаться… Э-э!
Последнее относилось к просвистевшей над самым Костиковым ухом тарелке.
— Никогда не швыряйтесь твердыми предметами, — назидательно сказал Костик, когда тарелка окончила свое существование грудой черепков у стены. — Попадете еще…
— Не с нашим счастьем, — ответил Серафим, но всё же пошарил взглядом по времянке, выбирая что-нибудь помягче.
— Вот, — проскрежетал из-под кровати Колумбарий.
Костик нагнулся и подобрал белевший на полу листок. Посмотрел на изображение, восхитился:
— Ой, это же мы! Здорово!
Серафим заинтересованно подошел поближе, заглянул Костику через плечо и возмутился:
— Что за каракули!
— Это вы, — принялся объяснять Костик, — а вот это — я. Как видите, я помоложе и покрасивее.
Серафим скептически приподнял бровь, пытаясь разглядеть, в каком именно смысле один из неуклюжих человечков красивее. Оба они были примерно одинаково уродливы. Один — высоченный, длиннорукий, с огурцевидным лицом, перечеркнутым прямой линией рта, и уныло свисающими волосами, хмурый, неприветливый. Второй — поменьше ростом, но тоже длиннорукий, похожий на ушастую макаку и совершенно по-идиотски улыбающийся, хотя Серафим решительно не понимал, чему он радуется — при такой-то внешности.
— Ну, ты, может, и похож, — проворчал наконец Серафим, — но у меня разве такая лошадиная морда?
— Нет, у вас очень интеллигентное лопатообразное лицо, — согласился с ним Костик. — У Колумбария просто карандашей нет, а ручкой разве интеллигентность нарисуешь?
— Пойдем, — скомандовал Серафим, безжалостно комкая рисунок.
— Куда?
— На чердак. Кажется, мы с тобой оба неправильно прочитали. Очевидно же, что Колумбарий — воплощение твоей души, а не моей…
========== Свободу Колумбарию! ==========
— «В ином же случае зелье создает подкроватное чудовище, отделив темную сущность духа жилища от светлой», — торжествующе зачитал вслух Серафим. — Видал? Никакая это не моя душа.
— То есть Колумбарий — дух нашей времянки? — уточнил Костик, жонглируя наперстками.
— Причем не весь, а только темная его сторона, — ответил Серафим.
— А светлую вычленить нельзя? Жила бы под моей кроватью, а Колумбарий пусть к вам под раскладушку переедет, — предложил Костик.
— Обойдешься.
— И всё же не факт, что он — не ваша душа, уж больно похож, — проворчал Костик, уронив один из наперстков в прожженную в полу чердака дыру.
— Поговори мне еще, — отозвался Серафим.
— Поговорить? — радостно откликнулся Костик. — Это я могу, это всегда пожалуйста. Так и знал, что вам звук моего голоса приятен. О чем хотите послушать?
Серафим застонал сквозь стиснутые зубы.
— Ну вот, еще и дождь закончился, — констатировал он, захлопнув энциклопедию.
— Как раз вовремя, я умираю с голоду, — обрадовался Костик. — Помните, что за обедом нужно идти без куртки, чтобы порадовать хозяйку?
— Вот и иди. Порадуй, — мрачно сказал Серафим.
— Вы так говорите, будто я своим видом кого-то огорчаю, — возмутился Костик, гордо выпрямившись и одернув мешковатый свитер, доходивший едва не до колен.
Серафим только вздохнул.
— Зато я больше не мерзну, — утешил его Костик. — Видимо, я теперь холоднокровный. Как лягушка, — добавил он, сделав страшные глаза.
— С чего бы вдруг? — проворчал Серафим.
— Ну, вы же мне перелили свою дурную кровь, — напомнил Костик. — С тех пор и не мерзну.
— Да какую там кровь, — отмахнулся Серафим. — Обычное человеческое здоровье. Ты просто изначально какой-то ненормально чувствительный.
— Или вы — ненормально бесчувственный, — резонно заметил Костик. — Нет, для черствого сухаря, конечно, в самый раз… — Он ахнул: — Я теперь тоже черствый?
— Не вынимай из меня душу, — попросил Серафим.
— А то ее и так мало, — подхватил Костик, уворачиваясь от валенка. — Пойдемте уже, Аграфена Филипповна заждалась.
Они спустились с чердака и отправились за обедом. Правда, куртку Серафим снимать отказался, даже не расстегнул ее ни на сантиметр, но Костик всё же прямо с порога доверительно сообщил хозяйке:
— Господину учителю очень нравится свитер с оленями. Он сам стесняется вам сказать.
— Сам ты господин, — прошипел Серафим, обильно краснея.
— Ну, вы же запретили всем рассказывать, что вы Никанорович, и на Сима тоже обижаетесь, — пожал плечами Костик. — Не угодишь на вас.
— Ничего я не обижаюсь, — проворчал Серафим.
Хозяйка, добродушно улыбаясь, нагрузила их едой и сообщила:
— Я еще один свитер вяжу, с коршунами.
— Розовый? — с надеждой спросил Костик.
— Оранжевый с бирюзовым, — ответила Аграфена Филипповна.
Серафим болезненно скривился, а Костик радостно улыбался, пока хозяйка не сказала ему:
— Заходи завтра, померяешь.
Когда они вошли во времянку, Колумбарий процедил:
— Явились!
— Как видишь, — бодро откликнулся Костик. — Правда, Сим расстроен: хозяйка вяжет свитер не ему.