В этот вечер Элизабет задержалась у меня почти до часу ночи. Мне потребовалось немало труда, чтобы выставить ее за дверь. Час спустя у моей двери на полу оказался конверт с вложенным в него листком бумаги.
Новые стихи!
Любовная поэма, адресованная мне.
Черт побери! Какого джинна я выпустил из бутылки!
103 градуса по Фаренгейту в тени!
Четвертый день подряд! Сущий ад!
В полдень встретил в лифте Свенсона и с трудом удержался от желания выложить ему все мои проблемы.
Мне следует быть более осторожным.
Мое ощущение самоконтроля притупляется с каждым днем.
Прошлой ночью, в самую духоту, я едва не поддался искушению сбросить свой маскарадный костюм. В таких условиях мне все труднее переносить повышенную гравитацию. Меня преследует опасение, что мое синтетическое тело может не выдержать. Сегодня я едва не упал на улице. Я был настолько неосторожен, что зашел в ближайший госпиталь и прошел рентгеноскопическое исследование.
И чего же я этим добился?
У вас очень странное строение скелета, мистер Кнехт. Вы должны немедленно обратиться к специалисту.
Только этого мне не хватало!
Я должен быть предельно осторожен...
Я должен...
Это произошло!!!
Одиннадцать лет честной службы пошли коту под хвост.
Я нарушил фундаментальное правило секретной службы.
Как такое могло случиться со мной! И кто поверит моим оправданиям?
Конечно, температура была слишком высокой. Три недели непрерывной, небывалой, рекордной для Нью-Йорка жары. Я едва не изжарился в своей искусственной оболочке. Прибавьте к этому пылкую страсть знойной Элизабет. Неудивительно, что я потерял всякий контроль над своими поступками.
Как-то около полуночи она поскреблась в мою дверь.
У меня не хватило физических сил преградить ей дорогу.
Оказавшись в комнате, она немедленно бросилась к моим ногам. На ней была только короткая прозрачная рубашонка, которая при этом движении, естественно, задралась выше талии, предоставив мне возможность без помех полюбоваться видом ее пышных форм.
— Я сгораю от любви,— прошептала она драматическим шепотом,— Не отвергай меня, Дэвид. Я не переживу этого.
Схватив меня за руки, она повлекла меня к кушетке. Мне стоило немалого труда освободиться из ее объятий. Отскочив в сторону, я с трудом перевел дыхание, а она так и осталась лежать, раскинув ноги и руки, жалкая и трогательная в своей наготе.
Ее маленькая грудь сотрясалась от рыданий.
— Но почему, Дэвид, почему? — всхлипывала она.— Как ты можешь быть таким бесчувственным? Ты человек или робот, наконец?
— Я покажу тебе, кто я такой! — взорвался я.— Смотри, только не пожалей потом об этом.
Так свершилось мое падение. Я рухнул в бездну. Скинул рубашку и брюки.
Она с надеждой наблюдала за мной.
Я нащупал секретные запоры на боках и спине. Жалкие остатки здравого смысла предупреждали меня не делать этого, но я уже не мог остановиться.
Сбросив на пол внешний каркас, я принял привычную для моею естества позу и обернулся к Элизабет.
— Что ж, теперь смотри. Это ты хотела увидеть? — спросил я горько.— Смотри и ужасайся.
Я не стану вам описывать, как выглядит краб. Большой разумный черный краб моего далекого отечества. Краб, он и в космосе краб. В любом случае, это зрелище не для землян.
— Дэвид Кнехт — всего лишь оболочка того создания, каким я являюсь на самом деле. Ты воспевала реальность. Что ты знаешь о ней? Может быть, ты еще хочешь поцеловать меня?
Выражение ее лица менялось с поразительной быстротой. Удивление... Страх... Недоверие... Наконец, любопытство.
— «Ничто человеческое мне не чуждо»,— с чувством процитировала она.— Ты на самом деле пришелец из далекой Галактики? Как интересно! Просто потрясающе! Кто бы мог подумать!
— Я нарушил фундаментальное правило,— сказал я,— и заслуживаю мучительной смерти в морозильной камере. Люди не должны видеть мой реальный облик. Если в результате случайности или аварии я не сумею сохранить в тайне свою истинную сущность, то обязан немедленно уничтожить себя. Таков закон. Взрывное устройство вмонтировано в мою грудь, и детонатор всегда у меня под рукой.