Сама газета меня удивила. Шрифт местами расплывался, кое-где я еле разбирал слова. По-моему, этого не было. Кроме того, бумага казалась другого цвета, более серая, более старая.
— Что-то происходит с газетой,— сказал я жене.
— Что ты имеешь в виду?
— Словно она разрушается.
— Все может быть,— вздохнула жена,— Это как сон. Во сне все меняется без предупреждения.
Среда, 24, без перемен. «Доу» даже упали до 798.63. Тем не менее мои потихоньку идут вверх. Я уже выиграл 4 пункта на «Баух», 2 на «Натомас», 5 на «Левич», 2 на «Дисней», три четверти на «ЕсиДж», и, хотя это далеко от предсказаний нашей газеты, впереди еще «ошеломляющий двухдневный взлет». «Виннебаго», «Трансамерика» и «Ксерокс» тоже немного поднялись. Завтра Благодарение и биржа закрыта.
Благодарение. Днем пошли к Несбитам. Благодарение принято проводить со своими родственниками: дядями, тетями, кузинами и т. д., но это невозможно в новом районе, где народ со всех концов, поэтому мы едим индейку с соседями. Несбиты пригласили Фишеров, Гаррисов, Томасонов и нас с детьми, разумеется. Большое шумное сборище. Фишеры пришли очень поздно, у Эдит глаза покраснели и опухли от слез.
— Боже мой, боже мой, — повторяла она, — я только что нашла мертвой свою сестру.
Все стали задавать обычные бессмысленные вопросы, где она жила, что случилось. А Эдит всхлипнула и сказала, она еще не умерла, она умрет в следующий вторник.
— Эдит читала некрологи,— объяснил Сид Фишер.— Бог знает зачем, из любопытства, я полагаю.
— У нее больное сердце,— всхлипнула Эдит,— В этом году было три приступа.
Лейс Томасон подошла к Эдит, обняла ее нежно, это у Лейс так хорошо получается, и сказала, ну-ну, Эдит, все там будем рано или поздно, в конце концов, бедняжка больше не страдает.
— Как вы не понимаете,— вскричала Эдит,— она еще жива, и, возможно, если сейчас позвонить и отправить в больницу, ее могут спасти. Но что ей сказать? Она посмеется или решит, что я сошла с ума. Или так расстроится, что упадет замертво. Что же делать, о господи, что делать?
— Скажи, что это предчувствие,— посоветовала моя жена.
— Нет,— оборвал Майк Несбит,— не делай ничего подобного, Эдит. Ее не спасли, когда пришло время.
— Время еще не пришло,— воскликнула Эдит.
— Пришло,— настаивал Майк,— потому что у нас есть газета, описывающая события тридцатого ноября в прошедшем времени.
— Но это моя сестра,— повторила Эдит.
— Будущее изменить нельзя,— сказал Майк.— Для нас события того дня также реальны, как любое событие прошлого. Будущее, как колода карт. Вытащив одну, мы можем разрушить весь домик. Тебе надо смириться с судьбой, Эдит. Иначе, кто знает, что произойдет.
— Моя сестра,— прошептала Эдит,— Моя сестра умирает, а вы не позволяете мне пальцем шевельнуть, чтобы ее спасти.
Таким настроением Эдит портила весь праздник. Очень трудно быть радостными и благодарными, если рядом едва не рыдают. Фишеры ушли сразу после обеда. Мы утешали Эдит, как могли, и выражали сочувствие. Вскоре ушли Томасоны и Гаррисы.
Майк посмотрел на мою жену и на меня и сказал:
— Надеюсь, вы-то не собираетесь убегать так рано?
— Нет,— сказал я,— мы не спешим.
Майк говорил об Эдит и ее сестре. Ее нельзя спасти, продолжал настаиватьон. Это может быть крайне опасно для всех нас, если Эдит попытается изменить будущее.
Потом мы стали обсуждать дела на бирже. Майк купил «Натомас», «Трансамерику» и «Электронные информационные системы», которые, по его словам, должны подняться с 343/4 до 47. Так мы беседовали, и он достал декабрьскую газету, чтобы сравнить кое-какие цифры. Заглядывая через его плечо, я обратил внимание, что шрифт очень неразборчивый, а страницы серые и хрупкие.
— Как ты думаешь, что происходит? Газета явно разрушается.
— Это энтропийный сдвиг,— сказал он.
— Энтропийный сдвиг?
— Газета, вероятно, подвергается крайне сильным энтропийным напряжениям из-за своего аномального положения в чужом времени. Я заметил, что шрифт расплывается, и не удивлюсь, если через несколько дней он вовсе исчезнет.
Тут я обратил внимание на «Баух» и «Ломб». 1493/4.
— Погоди-ка,— сказали.— Уверен, что тут должно быть сто сорок девять ровно. И «Натомас» — пятьдесят шесть и семь восьмых вместо пятидесяти семи. И еще некоторые другие.