Сквозь пелену боли и страха донеслись слова другого:
— Этот человек — внесенный в проскрипционные списки аристократ Шарль Эвремон по прозванию Дарне, враг Республики и член семьи тирана. Заявляю, что он использовал свои привилегии с целью угнетения народа!
— Он предстанет перед революционным трибуналом сегодня вечером,— объявил тот, кто упирался коленом в грудь Рейхенбаха.
— Что ты делаешь? — в отчаянии прохрипел Рейхенбах.
Другой присел на корточки и негромко объяснил по-английски:
— Нас двое там, где должен быть один. Как ты думаешь, почему нельзя проникать в тог отрезок времени, где ты уже присутствуешь? Вернуться домой может только один. Вдвоем — никак.
— Неправда!
— Откуда ты знаешь? Так хорошо разобрался в теории парадоксов?
— Не хуже тебя! Как ты можешь поступать так со мной, когда я... я...
— Ты меня разочаровываешь: не замечаешь очевидного. От любого из нас я ожидал бы большего. Ревность, наверное, ослепила тебя, вот и не доходит. Неужели ты вообразил, что я позволю тебе слоняться по времени, где захочешь? Кому из нас в итоге достается Ильзабет?
Рейхенбах почувствовал, как на шею падает нож гильотины.
— Подождите! — крикнул он,— Гляньте на этого человека! Мы братья-близнецы! Если я аристократ, кто тогда он? Схватите его, пусть нас судят вместе!
— А вас и правда не отличить,— сказал один из тех, которые держали Рейхенбаха.
— Нас уже принимали за братьев,— улыбнулся другой.— Но мы не родня. Это аристократ Эвремон, граждане! А я бедняк Сидни Карто, человек незначительный. Счастлив послужить народу и Республике!
Поклонившись, он зашагал прочь и в скором времени исчез.
В Рим, где Нерон и Ильзабет, с горечью подумал Рейхенбах.
— Пошли! — прокричал кто-то над головой.— Трибуналу нынче некогда возиться!
Джанни
© Перевод А. Корженевского
— Но почему не Моцарта? — спросил Хоугланд, с сомнением качнув головой.— Почему не Шуберта, например? В конце концов, если вы хотели воскресить великого музыканта, могли бы перенести сюда Бикса Бейдербека.
— Бейдербек — это джаз,— ответил я.—А меня джаз не интересует. Джаз вообще сейчас никого не интересует, кроме тебя.
— Ты хочешь сказать, что в две тысячи восьмом году людей все еще интересует Перголези?
— Он интересует меня.
— Моцарт произвел бы на публику большее впечатление. Рано или поздно тебе ведь понадобятся дополнительные средства. Ты объявляешь на весь мир, что у тебя в лаборатории сидит Моцарт и пишет новую оперу, после чего можешь сам проставлять в чеках сумму. Но какой толк в Перголези? Он совершенно забыт.
— Только невеждами, Сэм. И потом, зачем давать Моцарту второй шанс? Пусть он умер молодым, но не настолько же молодым. Моцарт оставил после себя огромное количество работ, горы! А Джанни, ты сам знаешь, умер в двадцать шесть. Он мог бы стать известнее Моцарта, проживи еще хотя бы десяток лет.
— Джонни?
— Джанни. Джованни Баттиста Перголези. Сам он называет себя Джанни. Пойдем, я вас познакомлю.
— И все-таки, Дейв, вам следовало воскресить Моцарта.
— Не говори ерунды,— сказал я.— Ты поймешь, что я поступил правильно, когда увидишь его. К тому же с Моцартом было бы слишком много проблем. Все эти рассказы о его личной жизни, что мне довелось слышать... У тебя парик дыбом встанет! Пойдем.
Мы вышли из кабинета, и я провел его по длинному коридору мимо аппаратной и клети «временного ковша» к шлюзу, разделявшему лабораторию и жилую пристройку, где Джанни поселился сразу же после того, как его «зачерпнули» из прошлого. Когда мы остановились в шлюзовой камере для дезинфекции, Сэм нахмурился, и мне пришлось объяснять:
— Болезнетворные микроорганизмы сильно мутировали за прошедшие три века, и мы вынуждены держать Д жанни в почти стерильном окружении, пока не повысим сопротивляемость его организма. Сразу после переноса он мог умереть от чего угодно. Даже обычный насморк оказался бы для него смертельным. А кроме того, не забывай, он и так умирал, когда мы его вытащили: одно легкое было полностью поражено туберкулезом, второго тоже надолго не хватило бы.
— Да? — произнес Хоугланд с сомнением.
Я рассмеялся.
— Не волнуйся, ты ничем от него не заразишься. Сейчас он почти здоров. Мы истратили такие колоссальные средства на его перенос вовсе не для того, чтобы он умер здесь, на наших глазах.