Он угрюмо покачал головой и отвернулся — было невыносимо смотреть в эти изумительные глаза. Эйтел не знал точно когда, но где-то между «Нельзя ли повторить?» и рассветом он заснул. Потом она разбудила его, мягко тряся за плечо. Между старыми шелковыми занавесками в номер прорывался яркий утренний свет.
— Я ухожу,— прошептала она.— Но мне хочется поблагодарить вас. Эту ночь я никогда не забуду.
— Я тоже,— сказал Эйтел.
— Пережить реальность земных ощущений так интимно, так непосредственно...
— Да. Конечно. Для вас это, должно быть, очень необычно.
— Если вы когда-нибудь попадете на Кентавр...
— Несомненно. Я навещу вас.
Она легко поцеловала его — в кончик носа, в лоб, в губы. И направилась к двери. Уже взявшись за ручку, повернулась к Эйтелу.
— Ох, еще одна мелочь, которая вас позабавит. У нас, знаете ли, нет ничего в этом роде... я имею в виду концепцию владения телом супруга. В любом случае, Анакхистос не мужчина, а я не женщина. Во всяком случае, не в полной мере. Мы супруги, но наши половые различия не так четко разграничены — примерно как у ваших устриц. Поэтому не совсем правильно говорить, что Анакхистос мой муж, а я его жена. Я подумала, вам интересно будет это узнать,— Она послала ему воздушный поцелуй.— Все было восхитительно. Прощайте.
После того как она ушла, Эйтел подошел к окну и долго глядел в сад, почти ничего не различая. Он чувствовал себя усталым, выжженным, ощущал во рту привкус соломы.
Когда позже он вышел из отеля, его поджидал Дэвид со своим такси.
— Садись,— сказал он.
Они в молчании поехали в кафе, где Эйтел никогда не бывал, в новом квартале города. Дэвид что-то сказал хозяину по-арабски, и тот принес мятного чая на двоих.
— Мне не нравится мятный чай,— сказал Эйтел.
— Пей. Он смывает любой скверный вкус. Как все прошло ночью?
— Прекрасно. Просто прекрасно.
— Ты и эта женщина... вы трахались?
— Не твое дело.
— Пей чай, пей,— настаивал Дэвид.— Все вышло не слишком хорошо?
— Почему ты так решил?
— Ты не выглядишь довольным.
— На этот раз ты ошибаешься. Я получил все, чего хотел. Понятно? Я получил все, чего хотел.
Возможно, Эйтел говорил излишне громко, излишне агрессивно, поскольку на лице марокканца возникло насмешливое понимающее выражение.
— Да. Конечно. И какова сумма сделки? Это ведь мое дело?
— Три миллиона наличными.
— Всего три?
— Три,— повторил Эйтел.— Я должен тебе сто пятьдесят тысяч. По-моему, нормально — сто пятьдесят тысяч за пару часов работы. Благодаря мне ты становишься богатым человеком.
— Да. Очень богатым. Но на этом все, Эйтел.
— Что?
— И щи себе другого парня, ладно? И я буду работать с кем-нибудь другим. Может быть. Тебе известно, что других полны м-полно? С ними будет спокойнее. Никуда не годится, когда не доверяешь партнеру.
— Не понимаю, о чем ты.
— Сегодня ночью ты ушел с этой женщиной. Это было ужасно глупо. Плохо для дела. Ты должен был ей заплатить. И хотел бы я знать, какую часть моих денег ты ей заплатил?
Дэвид всегда улыбался. Иногда по-дружески, а иногда — просто улыбался. Внезапно перед внутренним взором Эйтела возникло видение: он лежит в одном из переулков старого города, истекая кровью. Потом еще одно: он на допросе у таможенников. Дэвид имеет над ним большую власть, осознал он.
Эйтел вдохнул полную грудь воздуха.
— Меня возмущает этот намек на то, что я обманул тебя. С самого начала я был предельно честен, ты сам знаешь. И если ты думаешь, будто я купил эту женщину, послушай меня: она вообще не женщина. Она инопланетянка. Некоторые из них, отправляясь в путешествие, надевают человеческие тела. Под этой эффектной плотью скрывается кентаврийка, Дэвид.
— Ты ласкал ее?
— Да.
— Ты входил в нее?
— Да.
Дэвид встал. Вид у него был такой, будто он только что обнаружил в своей чашке крысенка.
— В таком случае я очень рад, что мы больше не партнеры. Перешли мне деньги обычным путем. И пожалуйста, держись от меня подальше, когда будешь в этом городе.
— Постой,— сказал Эйтел.— Отвези меня обратно в отель. Мне нужно продать еще три картины.
— В этом городе полным-полно таксистов,— отрезан Дэвид.
После его ухода Эйтел тупо смотрел на свой мятный чай и размышлял над тем, ждать ли от Дэвида неприятностей. Потом он выкинул из головы мысли о Дэвиде и стал думать о золотистом ландшафте и зеленом солнце — подарке Агилы. Руки у него заледенели и слегка дрожали. Он понял, что больше всего на свете хотел бы увидеть это снова. Интересно, такую штуку может проделать дня него любой кентавриец или это маленький трюк, доступный лишь Агиле? А другие чужеземцы? Он представил себе, как шатается по ночному клубу, ищет новых клиентов, по ходу дела прижимаясь то к одному странному существу, то к другому в отчаянной попытке повторения этого сверхъестественного оргазма, который унес его к звездам.