Второй овоид, час спустя, оказался хитрее. Он понял, что его заметили, и решил ускользнуть, зигзагом двигаясь через зону ручьев и тонких деревьев странным и почти величественным манером: словно очень торопился, но при этом старался, чтобы у него не сдуло шляпу. Овоиды по природе своей не приспособлены быстро двигаться, но этот оказался шустрым, был полон решимости и умело прятался то за одной скалой, то за другой. Не один раз мы теряли его из виду и начинали опасаться, что он может зайти сзади и напасть на нас, пока мы стоим, удивленно разинув рты.
В конце концов мы загнали его между двух быстрых мелких ручьев, зайдя с обеих сторон. Я вскинул пистолет с парализующими иглами, Фазио приготовил распылитель спор, и как раз в этот момент что-то серое, похожее на башмак длиной сантиметров пятнадцать, выскочило из левого ручья и облепило рот и горло Фазио.
Он рухнул, сопя, хрипя и отчаянно стараясь сорвать с себя эту штуку. У меня мелькнула мысль, что это какая-то рыба-убийца. Задержавшись только для того, чтобы вогнать иглу в овоида, я сбросил свое снаряжение и прыгнул к Фазио.
Он катался по земле, дико вытаращив глаза от боли и в ужасе колотя по земле ногами. Я уткнул локоть ему в грудь, чтобы остановить его, и обеими руками вцепился в эту проклятую штуку у него на лице. Это было все равно что пытаться содрать с него кожу, но одно мне удалось — я оторвал ее от губ Фазио, дав ему возможность выдохнуть:
— Синсим... думаю, это синсим...
— Нет, парень, просто какая-то мерзкая рыба,— сказал я.— Держись, я сейчас отдеру остальное...
Фазио со страдальческим выражением лица покачал головой.
Потом я увидел, как две тонкие прозрачные жилки выскользнули из этой штуки и исчезли в его ноздрях. И понял, что он прав.
Я ничего не слышал ни от него, ни о нем после конца войны, да и не хотел слышать, но был уверен, что Фазио все еще жив. Не знаю, почему. Надо полагать, дело в том, что я верю в своенравие вселенной.
В последний раз я видел Фазио в наш последний день на Вайнштейне. Мы оба были освобождены от военной службы по состоянию здоровья. Меня для обычного выведения спор из организма отправляли в крупный госпиталь на Диммеранге, а Фазио — на карантинный пункт на Дон Кихоте. И когда мы бок о бок лежали на станции, я на стандартных носилках, а Фазио в прозрачном изолирующем «пузыре», он поднял голову — мне показалось, с огромным усилием,— яростно посмотрел на меня глазами, в которых уже проступили красные концентрические круги синсима, и что-то прошептал. Расслышать слова сквозь стенку «пузыря» я не мог, но я их почувствовал — ну, как на расстоянии в половину парсека чувствуют свет бело-голубого солнца. Кожа его мерцала. Ужасающая жизнестойкость симбионта внутри человеческого организма была очевидна. Я очень хорошо представлял себе, что именно Фазио пытался сказать мне.
«Теперь я спаян с этой штукой на тысячу лет. И каждую минуту этого времени я буду ненавидеть тебя, Чолли».
Потом его забрали. Он поплыл по пандусу в летящий на Дон Кихот корабль. Когда он скрылся из виду, я почувствовал облегчение — как будто раньше на меня давили шесть или семь g, а теперь я освободился от этой ноши. До меня дошло, что я никогда больше снова не увижу Фазио. Не буду смотреть в эти глаза с красными кругами, в которых светился упрек, и на его упругую мерцающую кожу. Так, по крайней мере, я считал на протяжении последующих десяти лет, пока не попал на станцию Бетельгейзе.
Гром среди ясного неба: он здесь, стоит рядом со мной в комнате отдыха на Северной Спице. Моя смена только что окончилась, и я балансировал на краю плавательной сети, собираясь нырнуть.
— Чолли? — негромко сказал он.
Голос Фазио, никаких сомнений; правда, я осознал это немного позже. Но в тот момент мне даже в голову не пришло воспринять этого фантастического гнома, похожего на человека, как Фазио. Я таращился на него, но ни тени чего-то знакомого разглядеть не мог. На вид ему было семь миллионов лет: сморщенный, бесплотный, невесомый, с густыми грубыми волосами, похожими на белую солому, и странно мягкой, мерцающей, прозрачной кожей, похожей на истончившийся от времени пергамент. В ярком свете комнаты отдыха он почти закрыл глаза, так что остались лишь щелочки; но потом, отвернувшись от светящихся шаров, приоткрыл их достаточно, чтобы я увидел яркие красные круги вокруг зрачков. Волосы у меня на затылке встали дыбом.
— Ну же,— сказал он.— Ты узнал меня. Да. Да.