Она достаточно путешествовала по пустынной прерии, чтобы иметь некоторое представление о том, что предстоит ей. Мысль о встрече с охотниками непрестанно поддерживала в ней надежду, подбодряла ее, хотя она не могла быть вполне уверенной в этом. Наконец, Милли решилась, выехала из леска направо, туда, где бизоны проложили широкую дорогу вниз к реке. Лошади рысью переехали через реку. Она была не глубокая, доходила им до колен, и они разбрызгивали грязную воду вокруг себя. Противоположный берег был низкий, удобный для подъема лошадей, и Милли не успела опомниться, как очутилась на ровной поверхности прерии.
— Как просто, и я чуть не выкупалась! — восторженно воскликнула девушка. — О, Уайти и Спэкс, — обратилась она к лошадям, — как я люблю вас!
Она стала искать свой красный шарф, чтобы вытереть лицо и волосы. Но он, как и ее маленький револьвер, пропал. Неужели потеряла? Нет. Она вспомнила, что привязала его к верху повозки в лагере Джэтта, и он остался там. Это воспоминание взволновало ее. Что если Том Доон найдет наконец лагерь Джэтта и увидит ее красный шарф? Но вряд ли; индейцы, конечно, спалили весь лагерь…
Милли определила направление по солнцу и поехала по прерии. Это была великолепная равнина, густо поросшая травой и постепенно понижавшаяся к северу. Ехала она с раннего утра до заката солнца, когда впервые за весь день встретила реку, почти пересохшую и превратившуюся в цепочку луж. Она отпрягла лошадей и позаботилась обо всем необходимом для себя. Уайти и Спэкс напились из лужи и вернулись к повозке. Они обнаруживали необычайный интерес к Милли и даже шли следом за ней. Она отсыпала им немного овса, приласкала и разговаривала с ними, ибо одиночество начинало тяготить ее. После целого дня езды она чувствовала себя усталой. Вскоре темнота скрыла от взоров ее пустынную безграничную даль, и с наступлением ночи одиночество, казалось, стало ощущаться еще сильнее. Только слабый шорох и жужжание насекомых! Даже вой волков, даже крик пантеры с радостью услышала бы она. Она легла, напуганная тишиной, темнотой, боясь уснуть, но все-таки не в состоянии была долго лежать с открытыми глазами и бороться со сном.
Солнечные лучи разбудили ее, и тотчас же она загорелась желанием ехать дальше. Отдохнувшие лошади словно ждали и при приближении ее заржали. Машинально, кое-как выполнила она обычные работы, и ее тревожила мысль, что она должна будет раздобыть воду и напоить лошадей. Воздух дрожал от зноя. Земля томилась и молила о дожде раскаленное стальное небо. Милли закрыла глаза и дремала, держа в руке вожжи; когда повозку встряхивало о кочку, она просыпалась. Загрохотал гром, и тучи заволокли небо. Разразилась гроза, с ветром, с холодным дождем, с белыми зигзагами молний, с громовыми раскатами. Она насквозь промокла, и это необычайно освежило ее. Лошади шлепали по лужам и пили свежую дождевую воду.
Гроза пронеслась, на севере снова показалось голубое небо, и засияло солнце. От лошадей шел пар, прерия дымилась. Одежда на Милли высыхала, по мере того как бежали неутомимые лошади, и все большее расстояние оставляла она позади себя. В тот день путешествие закончилось у реки, и как будто у нее было еще недостаточно затруднений, переправы поблизости не оказалось. Милли сделала остановку. На утро она чувствовала себя еще более вялой и утомленной, но готова была ехать дальше. Река поворачивала на северо-запад. Весь день она следовала вдоль нее, часто в тени деревьев. Ни следов, ни колеи, ни остатков лагеря — сплошная пустыня.
На следующее утро она нашла переправу. Виднелись старые следы бизонов. Это оживило ее, пробудило угаснувшую надежду. Она немного воспрянула духом. Если бы только можно было отпустить вожжи и дать отдохнуть рукам. Но неукротимыми лошадьми необходимо было править. Выедет ли она когда-нибудь на дорогу? Неужели весь этот край лишен всяких следов езды, путешествий? Прерия и прерия, однообразная, как мертвое море.
Затем она попала в полосу, где валялось множество трупов бизонов, и изумление, надежда, неожиданные мысли овладели ею. Где она? В пятидесяти, может быть, в ста милях от Стэкэд Плэнс, и все-таки не может найти дороги. Туши эти были черные и высохшие; никакого запаха не исходило от них; это были отвратительные кучи костей и кожи. Десять миль сделала она по этой полосе смерти и разложения, и даже признак лошади или повозки не порадовал ее напряженно ищущих глаз.