— И почему вы думаете, старый Натан, что я только для того и бежал по следам ангелоподобной леди, чтобы дать возможность кому-нибудь другому освободить ее? Я лучше знаю эту деревню, так как не раз угонял отсюда лошадей.
— Конечно, не спорю, — возражал Натан, — и ты мог бы помочь девушке. Но, друг, опасаюсь я одного: такой уж ты несчастливый: где ни появишься, непременно принесешь с собой несчастье другим. Право, боюсь… уверяю тебя…
— Бойтесь-ка лучше своего собственного носа, кровопролитный Натан! — рассмеялся Ральф. — Какое же это несчастье, что я освобожден из когтей пятерых индейцев? Пойдемте-ка лучше вместе, Натан. Выслеживайте вы ангелоподобную леди, а я тем временем уведу из деревни лошадь, на которой она могла бы ускакать.
— Об этом я уже думал, друг, — кивнул одобрительно Натан. — Так вот, если ты убежден, что можешь достать лошадь, не будучи замечен и схвачен, то я ничего не имею против того, чтобы ты отправился со мной.
— Вот! Что умно, так умно! — воскликнул Ральф. — Нет ли у вас веревок: надо сделать недоуздок, и вы увидите, что я такой конокрад, какого не сыскать на всем белом свете!
— А можно сделать недоуздок из кожи? — спросил Натан.
— Можно.
— Ну, так возьми мой кожаный сюртук и разрежь его на ремни. Мне он, все равно, сейчас не понадобится.
Натан снял свой сюртук, который Ральф тотчас же и разрезал на тонкие полосы и сплел из них недоуздки. Натан же надел вместо сюртука рубашку, которую снял с убитого индейца и сверху накинул полотняный плащ. На голову он повязал цветной платок и обвесил себя мешочками и разукрашенными поясами. Потом он раскрасил себе лицо, руки и грудь полосами красного, черного и зеленого цвета, которые должны были изображать улиток и ящериц, превратился таким образом в дикаря, и выглядел теперь таким свирепым, вызывающим, каким его могли сделать только индейское одеяние и разукрашенное тело вместе с его высокой, худощавой фигурой.
Пока происходило переодевание, Роланд настаивал на том, чтобы и ему следовать за ними обоими в деревню, так как у него не было ни малейшей охоты спокойно сидеть, пока другие будут подвергаться риску.
— Я ничего не боюсь! — уверял он. — И хочу разделить с вами все трудности и опасности.
— Если бы дело шло только об опасностях, друг, — возразил Натан, — то ты бы мог пойти с нами, и был бы даже желанным спутником. Но ты можешь оказать нам лишь незначительную помощь, и напротив, по неопытности провалить операцию. Все зависит от ловкости, хитрости и присутствия духа, и малейший необдуманный шаг погубит всех нас.
Этим веским доводам молодой человек должен был наконец уступить; но с условием, что он укроется у самой околицы деревни, чтобы при первом призыве о помощи оказаться у них под рукой.
Когда сумерки перешли наконец в ночь, они осторожно спустились в долину. Лай собак, случайный крик полупьяного индейца и отблески огня из отверстий вигвамов указывали им путь к деревне. Она лежала на другом берегу реки, и как уже упоминалось раньше, как раз на изгибе долины у подножья крутого, но невысокого холма, который возвышался невдалеке от берега реки и оставлял место лишь для 40 или 50 вигвамов, из которых и состояла деревня. У берега, где находились путники, долина расширялась и была вспахана.
Достигнув края полей, они перешли реку вброд и прокрались меж пней и корней к подножию горы, где много лет тому назад какой-то прилежный индеец вспахал землю. Здесь затаились они, чтобы переждать, пока утихнет необыкновенный шум в деревне — признак буйства, которому, по мнению Натана, предались победители. Тишины им пришлось, однако, дожидаться довольно долго. Из своей засады они могли расслышать некоторые крики, которые раздавались то свирепо и дико, то жалобно и скорбно.
По временам эти крики перемежались с громким смехом, гоготаньем женщин, писком детей и тявканьем собак, и это указывало на то, что вся деревня принимала участие в торжестве, при котором, наверно, было выпито немало.
Наконец, после долгого тревожного ожидания наступила тишина, и около полуночи Натан объявил, что настало время проникнуть в деревню.
Он уговорил Роланда не удаляться с этого места и при расставании посоветовал, как только забрезжит день, бежать отсюда, если он и Ральф не возвратятся до тех пор.
— Поверь, друг, — сказал он, — индейская деревня часто бывает подобна западне, в которую легко угодить, но чертовски трудно выбраться. Если я не вернусь, воспользуйся услугами маленького Пита, стань его хозяином. Он верно проведет тебя сквозь чащу. Он тебя любит: ты ведь всегда хорошо и ласково обходился с ним, а он это помнит.