От удивления квакер отскочил и поспешно бросился на землю, чтобы спрятаться, в случае, если бы индеец проснулся от его приближения. Но дикарь, опьяненный хмельным, которого он, по-видимому, хватил сверх меры, спал по-прежнему. Недолго Натан оставался в таком положении; через несколько мгновений он снова поднялся и осторожно наклонился над лицом индейца.
Однако блеск костра снова померк и более не освещал лица спавшего. Со смелостью, которая была, пожалуй, следствием неистребимого любопытства, отогнул Натан кусты в сторону и с радостью заметил, что свет костра снова скользнул по темному лицу врага. И теперь, с чувством, которое заставляло его позабыть обо всем, он ясно различил черты одного лица, которые происшествиями прошлого неизгладимо врезались в его память. Это было лицо воина, старое и покрытое рубцами, такое, каким мог хвалиться только истинный герой племени. Глубокие шрамы бороздили также и обнаженную грудь спавшего, и в его одежде из дубленых кож, хотя и очень грязных, но украшенных множеством серебряных иголочек и скальпами, при чем местами сверкал на коже широкий испанский талер, виделось что-то, что не давало счесть его за обыкновенного грабителя. В каждом ухе висело по цепочке из серебряных монет, больших и маленьких, — роскошь, какую может позволить себе только вождь.
Человек этот, наверно, и был вождем: на его голове было украшение, состоявшее из клюва и когтей коршуна, а также и целой дюжины перьев этой птицы. Это было, как Натан рассказывал уже и раньше, особенным отличием Венонги, Черного Коршуна. Итак Венонга, старейший, знаменитейший и некогда могущественный предводитель своего племени, лежал теперь перед Натаном, грязный и пьяный, у двери своего собственного вигвама, добраться до которого он оказался не в состоянии.
Ненавидящим взглядом посмотрел Натан на дикаря. Гневная улыбка играла на его тонких губах, когда он тихонько вынул из-за пояса свой старый, но все еще блестящий и острый нож, и исполненный смелости и надежды, другой рукой трогал обнаженную грудь дикаря, уверенный, что тот не проснется. Венонга между тем продолжал спать, хотя рука белого лежала уже крепко на его ребрах и чувствовала биение его сердца. Отняв, наконец, руку, Натан приложил нож против сердца врага. Стоило сделать один удар, и нож вонзился бы глубоко в сердце, которое никогда не ведало ни сострадания, ни раскаяния. Натан и намеревался нанести этот удар: казалось, он забыл все окружающее, кроме своей жертвы, которая бесчувственно, в глубоком сне лежала перед ним. Мускулы его руки были напряжены, но рука тряслась от волнения.
Еще минуту медлил он, чтобы преодолеть свое волнение; но вдруг его слуха коснулся голос из хижины, и решимость поколебалась. Он отступил, и к нему вернулось сознание его положения и намерений. Жалобные звуки женского голоса, которые он услышал, пробудили новые чувства в его сердце. Снова вспомнил он о бедной пленнице; ведь он пришел спасти несчастную! Он хотел совершить дело любви и милосердия, а не злобы и мести… И глубоко, с болью вздохнув, он тихо сказал:
— Нет, не напрасно будешь ты меня призывать…
Тихо и осторожно вложил он нож в ножны, оставил Венонгу и, как змея, проскользнул сквозь кусты и приблизился к вигваму, откуда неслись жалобные звуки. Ползком, беззвучно добрался Натан до входа, заглянул в щель сквозь циновку и с первого взгляда убедился, что достиг цели своего опасного путешествия.