Пронзительный, жалобный крик Эдит при виде этого кошмарного зрелища, казалось, тронул бы даже каменные сердца. Но индейцы не знали ни сострадания, ни жалости: они как будто не слышали пронзительного крика девушки, или не обратили на него внимания. Сам Браксли, охваченный и потрясенный ужасным зрелищем, забыл на минуту о своем предприятии; но скоро он пришел в себя, обхватил Эдит крепче руками, из которых она было почти освободилась, пришпорил лошадь, и пустился в бегство. Никто из индейцев не заметил его, вероятно еще и потому, что он был одет по-индейски. Даже в бегстве своем он невольно еще раз бросил взгляд на жертву своего бесстыдного обмана. В это время на площади раздался общий крик радости; в кучке дров показалось пламя, и видно было, что казнь началась…
Да, началась! Но не за тем, чтобы продолжаться… Радостные крики дикарей еще потрясали воздух и будили эхо в соседних холмах, как вдруг раздались выстрелы, по крайней мере, из пятидесяти винтовок. В то же время прогремело «ура», и белые на лошадях с криками ворвались в деревню и произвели всеобщее смятение и ужас. Выстрелы повторились, и на площадь выскочили, по крайней мере, сто всадников на хороших лошадях. Кони были взмылены и едва не падали от устали. Вслед за ними шло вдвое большее число вооруженных пешеходов. Громкими, бодрыми криками отвечали они своему предводителю, ехавшему впереди.
— Смерть разбойникам! Вперед! — заревел он на всю площадь громовым голосом.
Вой краснокожих, застигнутых врасплох, наполнил всю площадь при виде такой массы неприятелей. К нему присоединились крики и стрельба всадников, топот и ржание лошадей, неистовое «ура» пехоты, вступавшей в деревню вслед за всадниками, и все это вместе производило невыразимый шум. Шавнии ни минуты не могли противостоять многочисленному противнику. Некоторые, правда, бросились было в ближайшие жилища за ружьями; большинство же в беспорядке обратилось в бегство и искало спасения под скалами и кустами. Но едва они приблизились к холму, как их и здесь настиг сильный ружейный залп, потому что и холм был уже занят неприятелями. Другие бежали на луга и хлебные поля, где и их также нагнал конный отряд белых, которые, подобно быстрому горному потоку, врывались во владения индейцев со всех холмов. Вскоре оказалось, что деревня Черного Коршуна была осаждена со всех сторон столь многочисленным войском, подобного которому не видывали никогда в индейской области. Все дикари, которые только при первом нападении белых не были застрелены на площади или были ранены, бежали теперь из деревни. Среди первых находился и Браксли, который был смущен не менее своих друзей. Он, однако, подготовился к бегству лучше, чем они все, пришпоривал своего коня и, крепко держа в руках свою беспомощную добычу, старался добраться до реки, рассчитывая уйти по ней вплавь.
Между тем как неожиданное появление земляков и подало новые надежды несчастным пленникам, привязанные к столбам, они все еще не были избавлены от сожжения заживо. Хотя большинство дикарей обратилось в бегство, все-таки нашлись такие, которые вспомнили о несчастных. Жена Венонги, раздувая огонь в горящей куче дров, и испуганная криками и стрельбой, взглянула наверх, схватила нож, брошенный в смятении одним из беглецов, и с злобным мстительным криком кинулась на Ральфа Стакпола, который находился ближе к ней. Конокрад постарался, как мог, избежать опасного удара. Его ноги не были связаны и, едва старуха подобно тигрице, накинулась на него, он так пнул ее ногой в живот, что она отлетела назад на несколько шагов и без чувств упала навзничь в костер, который она готовила пленникам. Пламя поглотило теперь ее, прежде чем она успела подняться. В то же время рослый воин, с десятком других таких же, как и он, молодцов, размахивая томагавками, бросился на Форрестера.
Молодой капитан, казалось, совсем растерялся; но только индейцы собрались нанести ему смертельный удар, как какая-то фигура стремительными прыжками перескочила через раненых и убитых и даже через костер сквозь пылавший огонь. То был бежавший пленник, мнимый колдун. На теле и лице у него, хотя и замаранных кровью, виднелись еще следы недавнего переодевания. В левой руке у него был скальп убитого Венонги. Его легко было узнать по перьям, клюву и когтям Черного Коршуна, еще прикрепленным к нему. А в правой руке Натана сверкал стальной томагавк, которым прежде так часто угрожал сам Венонга.