У околицы они наткнулись на отряд всадников и пешеходов, которые прогнали их сперва. Они вступили с ними в отчаянную схватку. Под натиском этого отряда они пробрались на площадь, где только что умер молодой Том Бруце. Площадь, до тех пор пустая, наполнилась теперь группами людей, которые, спасая свою жизнь, бежали, или сражались не на жизнь, а насмерть, между тем как женщины и дети кричали и плакали…
Шум сражения произвел сильное впечатление на людей, присутствующих при кончине Тома. Ральф Стакпол тотчас схватил лежавший на земле топор и в утешение или в знак участия крикнул убитому горем отцу:
— Не горюйте так, полковник. Ради Натана, я вскоре принесу вам один скальп!
Кровавый Натан незадолго перед тем исчез с большинством всадников, прискакавших с полковником на площадь, очевидно слишком сильно возбужденный, чтобы оставаться без дела во время сражения. Итак, на площади остались только полковник и его второй сын Ричард, брат и сестра Форрестер и Фертиг, который, по старой дружбе с Роландом, не хотел расстаться с ним сразу. Но общее внимание было отвлечено от покойника, когда сражение снова разгорелось на деревенской площади.
— Теперь не время скорбеть, — сказал полковник Бруце, тихо кладя на землю тело усопшего на его руках сына. — Он умер, как воин! Встань, Ричард, защищай девушку! У нас еще много дел. Окружите мисс Форрестер, — повторил Бруце.
В это время более десятка индейцев в смятении спасались бегством, преследуемые втрое большим числом белых, которые все скакали прямо на площадь, где стоял полковник Бруце с окружавшими его людьми.
— Як вашим услугам! — крикнул Парден Фертиг и выстрелил из своего ружья в первого индейца, который рухнул замертво.
Это предупредило нападение: испуганные смертью своего предводителя и увидев на площади белых, краснокожие бросились в сторону. Кентуккийцы устремились за ними. В это время произошло зрелище, сострадание и ужас среди группы у столба: дикарь, застреленный Фертигом, был немедленно скальпирован им же, между тем как пятеро или шестеро его товарищей яростно накинулись на другого человека с ножами и топорами, а он с воздетыми руками напрасно молил о пощаде. И мало того, что это зрелище уже само по себе было ужасно: рядом с этим человеком находилась девушка от страха, испускавшая надрывающие сердце крики.
— Боже! Ведь это Телия Доэ! — вскричал Роланд и бросился на помощь девушке. За ним последовал Бруце, узнавший Телию и по ее крику сообразивший, что это Авель Доэ отбивается от кентуккийцев.
— Стойте, друзья, стойте! — вскричал Роланд, врываясь в толпу сражавшихся и оттесняя их. Доэ воспользовался этим и попытался скрыться, но сделав несколько шагов, снова упал. Рассвирепевшие кентуккийцы вновь хотели наброситься на него, однако Роланд предупредил их, загородив раненого Доэ. В то же время подоспел полковник Бруце и закричал громовым голосом:
— Что вы творите? Вы убиваете человека на глазах у его собственной дочери! Мало вам индейцев? Варвары!
Кентуккийцы опомнились и занялись поисками уцелевших шавниев.
Роланд пытался поставить на ноги раненого Авеля; но тщетно, хотя несчастный и сам помогал ему: он все еще подымал руки, как будто желал отвлечь удары беспощадных врагов, и при этом бормотал:
— Мне что. Я только за дочь, за дочь боюсь…
— Вы в безопасности! — уверил его Роланд, а Телия бросилась в объятия отца. — Они ушли, отец. Встаньте, они больше ничего вам не сделают. Добрый капитан спас вас, отец!
— Капитан? — спросил Доэ, вновь пытаясь подняться. — Так это вы? Значит, вы не убиты? Это радует меня, капитан. Теперь, когда это мне известно, мне будет легче умереть! А Эдит? Она спасена?.. Слава Богу! Вот и хорошо, капитан. Скажите мне только, где Браксли? Ведь вы его не убили?
— Не думайте о нем, — сказал Роланд. — Я ничего о нем не знаю.
— Ах, мистер Форрестер! — сказал Доэ. — Я как будто предвидел, что таков будет мой конец. Если Ричард в плену, приведите его сюда и дайте мне с ним поговорить. Это и вам будет полезно, капитан!
— Я ничего не знаю о нем, — повторил Роланд, — думайте только о себе самом!
— А! да вон его красный платок! — вскричал Доэ, указывая на Пардена, перевязавшего себя чалмой, как шарфом.