— Элен, я бы никогда не бросил тебя…Ни за что! Слово даю, слышишь? — красавица подняла нежно-фиалковые глаза и доверчево улыбнулась, потом вдруг нахмурилась:
— Ты знаешь, что Владыка пропал? — тихо прошептала девушка.
— Да неужели?! — наигранно изумился собеседник.
Но Элеонора уже не смотрела на него, ее взгляд привлекла… пуговичка. Эльдар перехватил этот взгляд и понял, что сам раскис и оплошал…
Девушка отпрянула, пришлось разжать объятия.
— Это… это же…это его… — Элеонора схватила пуговку. Она легко прочитала в замысловатом плетении золотого кружева вензель владельца. — Ты?!Ты же!!!!
— Жив твой ненаглядный! Видишь, даже подарки нищим раздает! — раздраженно начал эльдар.
— Ты обещал! Ты Слово дал! — слезы градом покатились из фиалковых глаз.
— Элен, прекрати! Неужели ты не понимаешь?! Он предал тебя! Опозорил перед всем Поднебесьем! Выставил дурой! Над тобой смеются все, даже Темные!
— Это не Ваше дело — ни твое, ни Поднебесья! Только мое!
Усилием воли эльдарийка перестала плакать, оставалось только восхититься выдержке. Настоящая Перворожденная, несгибаемая. Ей бы быть Реей!
От этой мысли эльдар разозлился еще сильней! И будет, Элеонора будет Реей, потому, что достойна!
Девушка развернулась, намереваясь уйти.
— Элен, верни пуговицу, — в голосе звучал приказ.
— Нет, она не твоя. Ничего Его не твоё! — категорично отказалась девушка.
— Вот как? Выходит, и ты… ЕГО?
Элеонора посмотрела в упор, не отвечая.
— Увы! Элен, ни ты, ни она, — эльдар взглядом показал на руку с пуговицей, вот только, о ней ли шла речь? — ЕМУ не нужны!
Элеонора сильнее сжала пуговицу. Хозяин кабинета усмехнулся и отвернулся к окну, понимая, что дальше только силой. А Элен он никогда бы не обидел…
— Позови к ужину, я устал и сильно голоден.
Элеонора присела в реверансе и быстро вышла за дверь, она сжимала пуговку до боли, чувствуя, что защищает что-то невероятно важное… живое.
На дороге. Письма.
Сильвия, Авдотья и Остолопик бодро шагали по дороге. Города с базарными площадями остались позади.
Сильвия круглела все больше, и все меньше от намеченного пути удавалось пройти. Старая бродяжка явно подстраивалась под шаг беременной спутницы, стоило Сильвии хоть немного замедлиться, как старушонка начинала причитать о больных суставах и старых костях. Сильвию перемена удивляла, ведь когда они встретились, бабка была проворна, как двадцатилетняя. Но она давно догадалась, что Авдотья сочувствовала её тяготам и привирала, боясь нечаянно обидеть.
Старая травница нравилась Сильвии все больше. Да и компанию одуванистая хитрюга составлять умела, то веселя небылицами, то давая время на тишину мыслей. От былого раздражения не осталось и следа. К тому же, без хитрости Авдотьи, Сильвии пришлось бы трудно — работы в деревнях по пути к морю не было.
А еще Сильвию очень забавлял ослик бабули. Остолопик, удивительно непокорный хозяйке, позволял Сильвии все и даже больше. Он словно бы чувствовал, когда усталость заставляла замедлить шаг, или начало беспокойно тянуть низ живота.
Ослик, и без того обремененный поклажей, как хозяйки, так и самой Сильвии, начинал тереться носом о руку, как будто предлагая помощь. И когда Сильвия уже не без труда взбиралась на спину, шел мерно и плавно, обходя ямы и камни.
«Удивительный зверодруг», — называла Сильвия Остолопика про себя, ласково поглаживая холку и шею ослика. И на каждом базаре покупала помощнику яблоки или морковку. Правда, Сильвии казалось, что Остолопик к ним несколько равнодушен.
Так и шли. Старушка, беременная и осел…
По вечерам Сильвия, как это было заведено, садилась вполоборота к огню. В темноте писать по-другому было сложно. Огонь по-прежнему гипнотизировал и манил.
Старушка крутилась рядом, все что-то приговаривая про отвары и грибочки. Сильвия уже не слушала, на коленях лежал пергамент, в руке она сжимала перо. И только хотела закусить зубами кончик, как вездесущая бабка несильно шлепнула по руке:
— Неча всяку дрянь в рот тянуть! О дите разумей!
Сильвия послушно убрала руку, что бабуля пеклась о ее здоровье, стало привычным. Затем начала писать.
— Калякаешь? — спросила бабка, как бы невзначай заглядывая в пергамент.
— Пишу, — Сильвия устало потянулась.
— Ну-ка, покажи! Хочу буквы твои поглядеть, вдруг как кривая, а нам прописи в городе калякать, а у тебя буковы кривущие!? То верно, что себя пытуешь, а то стыдобааааа будет… — под предлогом проверки бабка выхватила лист пергамента. Правда, «буковы» она рассматривала кверху тормашками, Сильвия с трудом сдержала улыбку. Пергамент бабуля разве что не обнюхала, затем бережно вернула лист и пожевала губами: