— А другой где будет? — неожиданно спросила бабка. Сильвия вздрогнула и залилась краской стыда. Может, она по ночам разговаривает, откуда Авдотья все знает?! Потом вдруг погрустнела:
— Он, он не придет.
Остолопик неожиданно подскочил и дико посмотрел на Сильвию. Произнесенные слова или дурной сон так обидели ослика? Остолопик отошел и, отвернувшись, лег один.
— А дитя-то чье? — продолжила тем временем допрос Авдотья.
— Я… я не знаю. Какая разница? — Одними губами произнесла Сильвия. — Это все неважно! Малыш жив лишь пока он во мне.
Авдотья замерла, замерли и крючковатые пальцы, перебиравшие старенькую шаль.
— Ой, девонька! Хдеж ты себе ухажеров-то таких нашла? Прям изверги… — выдохнула старуха. Сильвия расплакалась и тут же засмеялась. Авдотья была неподражаема. Даже теперь умудрилась развеселить. Но Сильвия упрямо продолжила:
— Авдотья, обещай! Это важно. Обещай, что оставишь меня, когда я… Когда облик человеческий терять начну! И беги! Труби о Звере.
— Каком-таком звере?!
— Лютом! — Сильвия отвернулась.
— Ничегошеньки я тебе обещать не буду! Я старая, много чего повидала, и одну тебя на дороге не брошу! А порешишь убегать, найду и туго привяжу к Остолопику!
Старуха насупилась и принялась усердно мешать густую жижу в котле, ругаясь вполголоса.
А Сильвия достала пергамент и начала письмо к детям: «Мне не хватит всех нежных слов, чтобы рассказать, как сильно вы любимы. И хочется пропеть все колыбельные, рассказать все сказки — страшные и смешные, поучительные и глупые.
Сколько нежных поцелуев и веселых щекоток отвесить вам сегодня?! С кем поиграть в жмурки?! Какую небылицу нашептать? Знаю…
В одном темном-претемном лесу, посреди коряг и мхов притаилась полянка. И ничем бы она не была примечательна, кабы не дивный куст одуванчика, возвышавшийся в самом центре.
Куст был раскидист и тенист — под резными листьями мог спрятаться целый выводок мышат, а соловей — укрыть гнездо с пятаком желторотых крикунов. Такой вот одуван-великан вырос на солнечной поляне тёмного-претемного леса.
Одуван качал яркими головками, привечая шмеля или пчелу, и заботливо складывал перышки в час заката, пряча нектар и новую жизнь.
Жизнь росла, и скоро солнечная головка закрылась, чтобы поседеть. Маленькие зеленые зернышки, крепко стиснутые бутоном, спали, тихо причмокивая во сне. Их пушистые хвосты прятались от зноя и холода под мелкими острыми лепестками.
Малышам снились удивительные сны о золотом солнце, чей свет и тепло они ощущали сквозь бутон, о шуршащем дожде, чьи капли стекали по стенам их уютного домика, и о сладкой росе, щекочущей пушистые хвостики каждое утро.
Время шло, малышам становилось все тесней, они толкали друг друга, стараясь устроиться поудобней. Наконец, теснота стала невыносимой, и каждой семечке больше всего захотелось вырваться из объятий высохшего бутона.
— Фррруухх! — одним солнечным утром старый бутон лопнул, выгибаясь дугой. Зернышки оказались ничем не стеснены. Можно было спокойно вздохнуть…
Ох, и гомон же поднялся, должна я вам сказать! Каждое зернышко во весь голос восторженно рассказывало соседу о своей радости. Увы, сосед оставался глух — его радость была не меньшей. А чтобы кого-то услышать, надо хоть ненадолго перестать говорить.
Наступили чудесные времена: солнце давало силу, бутон продолжал кормить. Но семечки рвались посмотреть большой мир, ветер нашептал о предстоящем путешествии.
И только одно маленькое, очень славное семечко робко смотрело в небеса. Оно росло где-то посередине пушистого шара, между небом и землей, и не знало, чего хочет больше — невероятных приключений, или размеренного счастья.
Братья и сестры нижнего края уверенно смотрели на землю — было бы чудесно засеять поляну и прорасти к началу лета. А жители верхнего полукружья говорили только о небе да о ветре. Они ждали, когда же эфир подхватит теплою рукой, и они улетят к самому солнцу…
Утро выдалось ясным. Зернышки привычно распушили хвосты. Одни лениво грелись, другие вели споры о лучшем месте для посева… Вдруг порыв ветра наклонил пушистый шарик к земле.
"Ай!", — закричали несколько зернышек, оторванных от большого шара. Остальные проводили их немым недоумением, перешедшим во вспышку разных чувств. Одни кричали, другие наскоро повторяли уроки полета и сева, третьи растопырили хвосты, надеясь взлететь повыше.
С шумным "Ах!" верхние и нижние зернышки перемешались и полетели кто куда. И только одно семечко отчаянно вцепилось ручками-колючками в бутон, не стремясь расставаться.