Оно совсем не думало о путешествиях или прелестях родной поляны, желая только одного — вернуть вчерашний день.
Ветер был неумолим. Резкий порыв, предвестник грозы и бури, ухватил семечко за хвост и подбросил к самым небесам.
Семечко крепко зажмурилось, ветер играл с ним, подкидывая и кувыркая. Семечко пыталось вспомнить, как правильно распушать хвост, как верно скользить по воздушным потокам. Но ничего не вспоминалось.
Наконец порывистый предвестник гроз сменился легким шалуном-эфиром. Семечко перестало путать небо с землей. Оно робко открыло глаза и зачарованно выдохнуло.
Вокруг был Мир. Семечко парило, уже доверчиво подставляя хвостик ветру.
Но эфир-озорник переменился и понес его к реке…
А в реке живут рыбы. Страшные чудовища, готовые слопать. А если и не рыбы, то оно же потонет! Стоит только замочить хвост!
Семечко взмолилось: "Ветер, отпусти меня здесь!". Но ветер не слушал, дуя то ласково, то порывисто…
Река была все ближе. Теперь семечко умоляло не прекращать дуть, но проказнику-ветру наскучило и… он стих.
Семечко оказалось прямо посреди реки. Как уж оно крутило пушистым хвостом, но гладь с кругами от дыханья рыб неумолимо приближалась. Словно в насмешку, ветер подул, отбрасывая к тенистому краю, полному кувшинок.
Семечко шлепнулось на широкий лист. Потерло бок и растерялось, — что теперь? Вокруг была вода и рыбы, а на листе кувшинки корни не пустишь… Так пролежало оно ночь и совсем озябло.
Кто-то толкнул кувшинку, семечко полетело кувырком, совсем рядом булькнула рыба. До натянутой водной пленки оставалось мгновение. Семечко зажмурилось…
Как вдруг его резко потянуло вниз, путая хвост, оно шлепнулось в реку, но воды наглотаться не успело — подхватили чьи-то теплые ручки.
— Ой! — Фей совсем не ожидал увидеть семечко вместо хвоста стрекозы. — Ты откуда тут?
Семечко дрожало. Вид у него был самый несчастный.
— Э-э-э, дружок, да ты замерз! И что это за гадкая пакля? — Фей ласково погладил его и… оторвал хвост. Семечко растерянно проводило взглядом бесполезный теперь хвост, а Фей добродушно продолжил: — полезай ко мне в сумку.
И семечко очутилось в сумке Фея, где пахло пыльцой и светом.
Фей тем временем продолжил гонки на стрекозах, но тут полетел кувырком, бедное семечко бултыхнулось в воду, и теперь не могло себе помочь хвостом. Оно замерло перед самым носом рыбы. Рыба раскрыла пасть…
Резкий плеск оглушил. Семечко подумало: вот и все — история его станет поучительной… Но услышало веселый смех:
— Эгегей, дружок! Мы летим! — Они, и правда, летели. Фей поймал стрекозу той самой сетью, которой прежде выловил семечко. И теперь крепко держал крылатого "коня". Стрекоза неслась вперед. Через миг Фей с семечком в руке стоял на берегу.
— А давай, я посажу тебя?
Фей выбрал чудное место на пригорке. Вид открывался и на лес, и на долину, а река осталась где-то позади. Фей выкопал ямку и бережно положил в неё семечко, как в кроватку, накрыв одеялом из земли.
— Ну вот, видишь, как все славно вышло. Навещу тебя завтра!
Семечко уснуло блаженным сладким сном, чтобы проснуться юным одуваном с резными листьями».
[1] оборотень
[1] Черно-синий.
Глава Шестнадцатая
Сны Дракона. Олейя. «Ад будет милей». Маленький дракон.
Родовая твердыня, — замок Арун'Ках, — тонул в зимнем рассвете. Неприступная крепость в горах, полных темных ущелий и звонких водопадов, встречала солнце как нелюдимая старуха встречает правнуков — нехотя, повернувшись спиной.
Окна покоев глядели на обрыв. Оли замерла, позволяя малиновым лучам касаться себя. Короткий сон не принес облегчения, маленький дракон слал видения, вспоминал историю рода. Только ей все это ни к чему.
Нетронутый обед сменился завтраком. Элии в доме отца были расторопней. Не даром они лирны, а не эльдары: огонь в камине никогда не гас, а шторы были убраны. Замечая сложное состояние госпожи, лирны подстраивали под неё свои шаги и голоса. Стоило ей пожелать — услуга оказывалась быстрее, чем мысль успевала возникнуть, в другое время лирнов было не слышно и не видно.
Олейя и не думала о них. В моменты просветлений, обычно наступавшие после драконьих снов, она вспоминала детство, игры, классы… Родных вспоминать не приходилось. Они были рядом.
В черные часы Олейя становилась участницей их страшной тризны[1], и вкус обычной еды превращался в тлен. Она видела братьев, раздирающих сухими, мертвыми руками чью-то плоть, видела отца, терзающего еще живую добычу. Видела мать, как волчицу, жадную до крови. Но страшно было не это, страшно было, что и они видели Олейю.