— А я мужчина.
Лена оглядела его странную бритую голову, щетинистые щеки и явственно вдруг почувствовала в нём будущего обитателя ада — веками не выходящего из цикла страданий и небольших облегчений от них. Но самое изумительное, что она ощутила, — он не принимает страдание всерьёз. Как будто его нет или он — над ним, хотя и как будто в страдании.
— Не пойму, — пробормотала Лена, — но люблю.
Богдан услышал эти слова и спокойно-каменно согласился.
Так они стали мужем и женой, пусть и не с юридической точки зрения.
Лене было тепло, уютно-смрадно. При всём её странном, но органичном отвращении к наслаждению и счастью Богдан ей нравился. Ей нравилась прежде всего его обречённость. Даже его оргазм носил обречённый характер. Во всём, особенно в его эротических стонах, ей виделся выходец из ада. И от такого оргазма — думала она — не могут рождаться дети человека, только дети тьмы. Ха-ха-ха! — хохотала она в ночи.
Но Богдан не сводил её с ума — Лена спокойно воспринимала эротику ада.
«Понимает ли Богдан, кто он? — думала она. — Но если даже не понимает, какое мне дело, важно, что я понимаю всё».
— Мой милый, — обращалась она к нему. — В твоих стонах во время нашей любви я слышу иногда крики убитых тобой…
На самом деле она лгала: в этих стонах она слышала его собственный вой во время его будущих блужданий в аду. И это её привлекало больше всего: она даже в этом вое чувствовала его безразличие к собственному бесконечному страданию, хотя оно было налицо.
— Ты, Богдаша, — говорила она ему в кровати, засыпая, — из другого творения пришёл, чем люди, ты не боишься ада.
Богдан, понимая всё по-своему, бегемотно хохотал на эти замечания. Иногда она плакала, целуя его, прощаясь, когда он уходил.
— Ты только не убивай больше никого, Богдан, — шептала она ему. — Не надо, обещаешь?.. Лучше убей меня — мне всё равно… К тому же, не ровён час, убьёшь кого-нибудь из блаженных или вообще кого и коснуться нельзя, и тогда…
Богдан отвечал:
— Дура ты, Лена. Ты что, знаешь, кто я? Да я сам этого не знаю. И никто ничего не знает. Только бормочу. Кстати, я давно уже никого не убиваю… Потому что надоело. Пойду ограблю кого-нибудь и напьюсь.
Лена и сама уходила на волю. На улице было обычное столпотворение: ларьки, автомобили, нищие, бабы с сумками, святые, пьяницы, блаженные, деловые и совсем отключённые. В воздухе стоял май.
Лена любила всех этих людей, и «если бы не мой последний путь в бездну, — думала она, — я была бы среди них и любила бы их ещё больше, их лица, глаза, но я ушла в свой туннель, в свою чёрную дыру».
Богдан приходил вечером, с награбленным или с заработанным в «левых делах», но Лена видела по лицу, что действительно обходился он без душегубства. Так прошло несколько месяцев.
Тем не менее обречённость в нём нарастала, принимая иные формы. Лицо его стало как-то странно чернеть. Лена предлагала ему пить. Но водка не утешала его.
Порой вечерком сидели они при свече, в подземелье, за двумя табуретками вместо стола (второй табурет принесли с помойки) и пили.
— Не берёт тебя водка, не берёт, — разочаровывалась Лена. — Неужели не любишь галлюцинации?
— Я ничего не люблю, Лена, — серьёзно отвечал Богдан.
— А утешение?
— Я сам себе утешение. Не по мне всё это, не по мне.
— Но у тебя ненависти стало меньше.
— Ну и что? Я, может, теперь не людей, а луну хочу зарезать, а?
— Твори, Богдан, твори.
— Я вот тебя не пойму, Лена. Кто ты? — чуть угрожающе бормотал Богдан.
Но она смиряла его своей непонятной любовью.
— Я таких, как ты, не видел, — шептал ей иногда Богдан в ухо. — Где я?
— Полюбила я тебя, Богдан, — мрачно отвечала Лена.
— Ну у тебя любовь какая-то… У меня даже слов нет… — добродушно разводил руками Богдан. — Ни на что не похожая.
Вскоре, однако, с ним вдруг случился приступ ненависти к Лене.
— Я, Лен, тебя хочу всё-таки зарезать, — заключил он одним вечером.
— Почему, Богдан? — бледнея, спросила Лена.
— Да так, на сердце это лежит.
Потом приступ прошёл: Богдан, поглядывая на Лену, как-то смирился. Но с течением времени такие приступы становились всё чаще и чаще, и Лена чувствовала, что, может быть, дело дойдёт до крови.
Зато между этими припадками Богдан по-прежнему уважал Лену — это состояние даже усилилось в нём.
Лена теперь любила его ровно, спокойно и отключённо и уже независимо от того, хотел ли он её убить или нет. Раньше это его желание зарезать её только разжигало в ней странную любовь.
— Ты любишь монстра во мне, а не меня, — жаловался ей Богдан однажды, похлопывая себя по жирному животу. — Ты такая, чёрт тебя дери, вся из чёрт-те чего: ты не боишься, что я тебя зарежу, и вместе с тем не хочешь умирать. И так во всём. И в любви тоже такая, не разберёшь кто…