Лена утешала его, гладя по головке, а сама видела в нём будущее растерзанное нечеловеческое существо, проходящее сквозь тысячелетия почти непрерывных страданий и тьмы. И потому любила его. Какое-то ожесточение овладело ею. Впереди она видела только века беспросветного мрака, в который была погружена Вселенная, и такое видение завораживало её.
— И ни капли радости, капли наслаждения, — зачарованно бормотала она, лёжа на своём подобии кровати. И остановившимся взглядом пыталась разглядеть и понять тьму. Её бередила мысль о том, что бытие, предназначенное для счастья, может быть вдруг обречено.
— Бу-бу-бу, — бормотал Богдан, отправляясь на свою охоту. Про свои убийства он, естественно, всё выдумывал.
Но его слабоумие навевало на Лену только трагические ощущения. И действительно, даже в этом Богдан не был смешон.
Однажды Лена ушла бродить по городу. Как призрак, ходила среди людей, желая им счастья. И люди отвечали ей понимающими взглядами, ибо каждый знал, что такое смерть. На милостыню она купила хлеб и маленькую баночку мёда. И побрела к своему адепту.
Когда она пролезла в подвал — ахнула: перед ней лежал мёртвый Богдан. Он был убит. Кровь сочилась из виска. Что произошло — об этом бессмысленно было даже думать.
Лена осталась на ночь с трупом, плакала около него.
На следующий день она взяла свой острый припрятанный нож и отрезала им голову Богдана, тело же оттащила далеко в сторону — и сбросила в тёмную подземную канаву, на дне которой ползали мелкие гады и бессмысленные черви.
Голову она поставила у своего ложа и могла долго, часами смотреть на неё. Всё человеческое, как ей казалось, ушло из этого мира.
Иногда она подходила и целовала голову. И эта голова стала для неё памятью об аде и символом обречённой любви.