— Ладно, пойдёмте, соседушки, ко мне водку пить, — углублённо сказал Женя Куликов, самый весёлый из них. — Пока нас всех не расселили и пока жены нету дома.
Почти все отозвались на этот призыв. Таня, правда, исчезла, а Никита Мраков пошёл к себе, угрюмо постучав кулаком в дверь вывшего, но остальные впорхнули в гостеприимные две комнаты Жени Куликова, хорошо, кстати, обставленные. Мигом на столе оказались водка, закуска и самовар.
Через полчасика из-за этой двери уже раздавалось разудалое, лихое пение. Особенно отличились сёстры. Правда, пели они в основном про безумие. Слышался звон бокалов, какой-то отвлечённый, даже, если можно так выразиться, абстрактный мат, поцелуи, хохот — и песни рекою, и веселие без конца и без краю.
— В таком веселии и забыться легко, — твердила Катя. — Я уже не знаю, где я.
Пение и пьяный шум тем временем смешивались с тем же утробным воем из-за злополучной двери. Но он уже никому не мешал.
А за этой дверью по-барски раскидисто сидел в кресле он, Игорь Захаров, красивый человек лет тридцати, и выл.
Выл он периодически и иногда долго — но не от горя, а оттого, что ему очень везло в жизни. Во всяком случае, так считали соседи, хотя сами они не совсем понимали, в чём же ему конкретно везло. Выл Игорь Захаров порой громко, утробно, вдруг почти ревел, как медведь, настолько счастье, видимо, распирало его и доходило до самых глубин существа. Соседи видели, что Захаров не знал горя и в целом был нормален, а если воют не от горя, то значит, от противоположного сильного чувства, от счастья, значит, хотя никто не знал, в чём оно у Игоря заключалось. «Наверное, денег огрёб кучу», — думали некоторые.
— Видим, что не от ужаса воет, не от тоски, а именно от удачи, — говорили соседи.
Это их и взбесило больше всего.
— Чево таким счастливым-то быть? — петушилась старушка Нежнова. — Какое же счастье такое ему привалило?
— Чуть-чуть придурошным всегда везёт, — отпарировал тогда Акимыч. — Поди, бабу мягкую на стороне нашёл, оттого и воет.
Но запретить вой было сложно, потому что Захаров по ночам редко выл, сон у него был здоровый, а днём он в своей комнате — хозяин, это понимали все, у других, бывало, телевизор летом из окон так воет — погромче Игоря, а протестовать нельзя.
И соседи угрюмо соглашались.
Но больше всего вой Захарова донимал Никиту Мракова — ведь и он сам был не без странностей. Ко времени, когда Игорь стал выть, в душе Мракова уже накопилось достаточно чёрных внутренних сновидений. Всех их не перечесть — такое их было множество, но стоит всё-таки узнать, что душегубства у него и в мыслях никогда не было, но зато были нехорошие поступки, буйные покаяния, битьё стёкол, ночные кошмары, убийства тараканов, питие собственной крови, одичание и многое другое, не менее буйно-мрачное. Из всей этой цепи выделялась одна полная необычайность — та, что Никита Мраков луну, спутника нашего ночного, не выносил и даже не раз грозил ей из окна. Трудно сказать, в чём тут была неестественная причина, но специалисты поговаривали, что Мраков-де не любит луну, потому что считает, что там собираются души умерших, а душ умерших Мраков терпеть не мог. В этом была, конечно, его неправда.
Так или иначе, но такой человек вряд ли мог примириться с воем Захарова.
И когда в комнатах Жени Куликова прекратилась пьянка и все разбрелись по своим углам, Никита Мраков проснулся в своей постели. Как назло, в окне далёким блином светилась луна. При её виде — таком отрешённом — Мраков слегка озверел. Убить луну не было никакой возможности, но на всякий случай Никита взял в руки топор. И стал в ночной рубашке, белый весь, ходить по кругу в своей комнате, иногда бросая зверино-подозрительный взгляд на луну.
Наконец его измотало это хождение. Внезапно угрюмая мысль вошла в мозг, Никита приоткрыл дверь и вошёл с топором в коммунальный коридор.
Взглянул в дальнее окошечко в нём: луны не было. Тогда Никита подошёл к двери Игоря Захарова и стал перед нею на колени, прислушиваясь, что, мол, там происходит внутри.
Воя, однако, не было. Но вой Игоря стоял в уме Мракова: такого он забыть не мог и где-то хотел отомстить.
Так прошло минут десять. Внутри комнаты Захарова была по-прежнему тишина. Тогда Мраков тихонько запел сам, что-то дальне-тоскливое, про речку. За дверью послышался шорох — Игорь проснулся. Он осторожно подошёл к двери и, не боясь, открыл её, остолбенев: перед ним на коленях в ночной рубашке и с топором в руке стоял Никита Мраков.
— Ты что, Никита? — ошеломлённо спросил Игорь.
Никита молчал.
— Извиниться, что ли, пришёл за свою ярость? — пробормотал Захаров. — Но почему с топором?