В тот же вечер у меня состоялся разговор по ВЧ с П. Л. Романенко. Увы! Пришлось выслушать немало грубостей. Я начал с того, что напомнил, как он был недоволен работой М. К. Шляхтенко всего полгода назад, и предложил взамен его одного генерала, рассчитывая, что приход генерала поможет мне получить согласие на перевод полковника. Но Романенко почти дословно ответил следующее:
— Не нужен мне твой генерал! Я вполне удовлетворен работой полковника и ни за что не отпущу Шляхтенко. Это я его вырастил, и он мне нужен в моей армии. Что же касается звания, то я об этом уже позаботился, и ты на днях получишь материал с представлением его в генерал-майоры.
Я еще раз сказал, что мое сообщение есть решение командующего фронтом и не могу его обсуждать. Все же, прежде чем положить трубку, командарм выругался — в пространство, разумеется.
Не успел я на следующий день доложить командующему фронтом в общих чертах свой разговор с Романенко, как из Москвы раздался звонок по ВЧ: нам запретили забирать Шляхтенко из 48-й армии. Мне стало ясно тогда, что Романенко успел позвонить в Москву и добился своего. Я, конечно, был горд и рад за Шляхтенко и Романенко; бывало так, что хорошие люди не сразу нравились друг другу, однако в боевой обстановке вырабатывалась настоящая фронтовая дружба, и после этого они стояли друг за друга горой.
Мне пришлось искать другого начальника тыла для 70-й армии.
Не раз обращал на себя мое внимание заместитель начальника штаба полковник П. Ф. Стрельцов. Он выделялся своими волевыми качествами, умением глубоко анализировать обстановку и давать деловые предложения. Я не сомневался, что Стрельцов выправит положение в 70-й армии. Действительно, еще до начала оборонительного сражения он успел перестроить работу армейского тыла, и новый командарм И. В. Галанин был им доволен. П. Ф. Стрельцов впоследствии стал генерал-лейтенантом.
Вместе с командующим фронтом мы посетили 60-ю армию генерала И. Д. Черняховского. После напряженной работы он пригласил нас пообедать в бывшую усадьбу князей Барятинских. Усадьба находилась в 30–40 километрах южнее Льгова.
Был конец июня 1943 года. Погода стояла чудесная. Уже давно я слышал о необыкновенной красоте дома, где после революции размещался санаторий. Но то, что увидел своими глазами, превзошло все ожидания. Свернув налево от главной дороги, мы въехали в липовую аллею, из которой виднелись в глубине очертания прекрасного здания. По обе стороны аллеи простирались фруктовые сады на добрый километр. Комнаты были превосходны по планировке, стены обиты шелковыми тканями. Правда, мебели не осталось, и наш обеденный стол состоял из наспех сколоченных досок. Территорию парка украшало множество гротов и островков на фоне серебристой глади большого пруда. Один из островков знаменит тем, что князь генерал-фельдмаршал А. И. Барятинский принимал здесь Шамиля как пленника, которого он доставлял русскому царю в августе 1859 года из Дагестана.
Как уцелело это великолепное здание при отступлении немцев? Служащий рассказал, что весь дом и прилегающие к нему строения были сплошь заминированы. До последнего момента здесь оставался немецкий офицер, которому поручили привести в исполнение план взрыва. Однако офицер, архитектор по образованию, не мог допустить такого варварства и ушел, перерезав провода. Благодаря ему сохранился архитектурный памятник. Уцелел ли сам офицер?
Возвращаясь в штаб фронта, я по дороге спросил К. К. Рокоссовского, когда же «начнется война»?
— Да вот, проклятые, не начинают… — ответил он. — А нам нельзя торопить события. Пусть начнут и испытают силу нашей обороны, а затем мы им дадим духу.
М. С. Малинин на такой же вопрос ответил мне то же.
Между тем с каждым днем обстановка становилась все более напряженной. Ставка предупреждала, что противник, возможно, начнет наступление между 3 и 6 июля. Захваченные в ночь на 5 июля пленные показали, что наступление назначено на утро 5 июля.
В плане нашей обороны предусматривалось проведение артиллерийской контрартподготовки по районам сосредоточения ударных группировок противника. Эти районы были хорошо известны. Весь вопрос заключался во времени. Любой просчет мог иметь опасные последствия.