- Меры-то? Меры надо разной,- ответил Марко Данилыч.- Спасы - десятерики, богородицы да Николы - девятерики да восьмерики, останны помельче... Можно и листоушек (Икона десятерик - десяти вершков в вышину, девятерик - девяти вершков и т. д. Листоушка - небольшая икона от одного до четырех вершков. ) сколько-нибудь приложить, только не мене бы четырех вершков были, а то мелкие-то и невзрачны, да, грехом, и затеряться могут. Народ-от ведь у меня вольный, вор на воре, самый анафемский народ; иной, как разочтешь его за какие-нибудь непорядки, со зла-то, чего доброго и угодником не побрезгует, стянет, собачий сын, из божницы махонькой-то образок да в карман его аль за пазуху. Каков ни будь образишка - все-таки шкалик дадут в кабаке... Сущие разбойники!.. Ну, какую же цену за все положишь?
Ни слова не молвив, Чубалов молча стал на счетах класть, приговаривая:
- Псалтырей десяток, часословов восьмнадцать - сорок восемь рублей...
- Что ты, что ты? -- руками замахав на Чубалова, вскрикнул Марко Данилыч.Никак рехнулся, земляк?.. Как это вдруг сорок восемь рублев...
- Псалтыри по три целковых за штуку, часословы по рублю,- ответил Чубалов.- Считайте.
- Как по три целковых да по рублю?.. На что это похоже? - во всю мочь кричал Марко Данилыч и схватил даже Чубалова за руку.
- Цена казенная, Марко Данилыч,- спокойно ответил Герасим.- Одной копейки нельзя уступить, псалтыри да часословы печати московской, единоверческой, цена им известная, она вот и напечатана.
- Хоша она и напечатана, а ты все-таки должон мне уважить. Нельзя без уступки, соседушка,- я ведь у тебя гуртом покупаю,- говорил Смолокуров.
- Как же я могу уступить, Марко Данилыч? Свои, что ли, деньги приплачивать мне? - ответил Чубалов.- Эти книги не то что другие. Казенные... Где хотите купите, цена им везде одна.
Призадумался маленько Марко Данилыч. Видит, точно, цена напечатана, а супротив печатного что говорить? Немалое время молча продумавши, молвил он Чубалову:
- Ну, ежели казенная цена, так уж тут нечего делать. Только вот что псалтырей-то, земляк, отбери не десяток, а тройку... Будет с них, со псов, чтоб им издохнуть!.. Значит, двадцать пять рублев за книги-то будет?
- Двадцать семь, Марко Данилыч,- немного понижая голос сказал Герасим.
- Экой ты, братец, какой! За всякой мухой с обухом!..- промолвил Марко Данилыч.- Велика ли важность каких-нибудь два рубля? Двадцать ли пять, двадцать ли семь рублев, не все ли едино? Кладу тебе четвертную единственно ради круглого счета.
- Коли вам для круглого счета надобно, так я заместо восьмнадцати, шестнадцать часословов только положу. Оно и выйдет как раз двадцать пять рублев,- сказал Герасим Силыч.
Думал Марко Данилыч, не раз головой покрутил, сказал наконец:
- Ну, пожалуй. Так-то еще лучше будет... Али нет, постой, часословов дюжину только отбери - в светелки не стану класть. Это выйдет...
- Двадцать один рубль,- сказал Герасим Силыч
- Скости рублишко-то, земляк. Что тебе значит какой-нибудь рубль? Ровно бы уж было на двадцать рублев... Ну, пожалуйста,- канючил богатый, сотнями тысяч ворочавший рыбник.
- Нельзя мне и гривны уступить вам, Марко Данилыч... Цена казенная... Как же это возможно? - отвечал ему Чубалов.
- Ну ладно, казенная так казенная, пусть будет по-твоему: двадцать с рублем,- согласился, наконец, Смолокуров.- Только уж хочешь не хочешь, а на божьем милосердии - оно ведь не казенное,- рублишко со счетов скошу. Ты и не спорь. Не бывать тому, чтоб ты хоть маленькой уступочки мне не сделал.
- Посмотрим, поглядим - усмехнулся Герасим и опять стал на счетах выкладывать.- Полторы дюжины десятерику да подуборных - три рубля,- говорил он, считая.
- Окстись, приятель!.. Христос с тобой! - воскликнул Марко Данилыч с притворным удивленьем отступив от Чубалова шага на два.- Этак, по-твоему, сотня-то без малого в семнадцать рублев въедет... У холуйских богомазов таких икон - хоть пруды пруди, а меняют они их целковых по десяти за сотню да по девяти... Побойся бога хоть маленько, уж больно ты в цене-то зарываешься, дружище!.. А еще земляк!.. А еще сосед!..
- Лет сорок тому, точно, за эти иконы-то рублев по десяти и даже по восьми бирали, а ноне по пятнадцати да по пятнадцати с полтиной. Сами от холуйских получаем. Пользы ведь тоже хоть немножко надо взять. Из-за чего-нибудь и мы торгуем же, Марко Данилыч.
- Жила ты, жила, греховодник этакой!..- вскликнул Марко Данилыч.- Бога не боишься, людей не стыдишься... Неправедну-то лихву с чего берешь?.. Подумал ли о том?.. Ведь со святыни!.. С божьего милосердия!.. Постыдись, братец!..
- А с рыбы-то нешто не берете?- спросил, усмехнувшись, Герасим.
- Ишь ты! - вскрикнул на всю лавку Марко Данилыч.- Применил избу к Строганову двору!.. К чему святыню-то приравнял?.. Хульник ты этакой!.. Припомнят на том свете тебе это слово, припомнят!.. Там ведь, друг, на страшном-то суде Христове всяко праздно слово взыщется, а не то чтобы какое хульное?.. Святые иконы к рыбе вдруг применил!.. Ах ты, богохульник, богохульник...
Битый час торговались. У обоих от спора даже во рту пересохло. Ровно какой благодати возрадовался Марко Данилыч, завидев проходившего платочным рядом парня: по поясу лубочный черес со стаканами, хрустальный кувшин в руке. Во всю ивановску кричит он:
- А вот малиновый хороший, московский кипучий! Самый лучший, с игрой, с иголкой - бьет в нос метелкой! Не пьян да ядрён, в стаканчик нальем!.. Наливать, что ли, вашей милости-с?
Один за другим четыре стакана "кипучего, самого лучшего" выпил Марко Данилыч и, только что маленько освежился, опять принялся торговаться. На сорока восьми рублях покончили-таки... Стали иконы подбирать - и за этим прошло не малое время. Каждую Смолокуров оглядывал и чуть на которой замечал хоть чуть-чуть видное пятнышко, либо царапинку, тотчас браковал,- подавай ему другую икону, без всякого изъяну. Без малого час прошел за такой меледой, наконец все отобрали и уложили. Надо расплачиваться.
Вынул бумажник Марко Данилыч, порылся в нем, отыскал недоплаченный вексель Чубалова, осмотрел его со всех сторон и спросил перо да чернилицу. Чубалов подал.
- И это в уплату запишем,- сказал Смолокуров, обмакивая перо.
- Так точно,- слегка нахмурясь, молвил Чубалов.- Только зачем же вам, Марко Данилыч, утруждать себя писаньем? Останные сейчас же отдам вашей милости как есть полной наличностью, а вы потрудитесь только мне векселек возвратить.
- И так можно,- сказал Марко Данилыч, кладя перо на прилавок.- Я, брат, человек сговорчивый, на все согласен, не то, что ты,- измучил меня торговавшись. Копейки одной не хотел уступить!.. Эх, ты!.. Совесть-то где у тебя?.. Забыл, видно, что мы с тобою земляки и соседи,- прибавил он...
- Нельзя, Марко Данилыч, богу поверьте,- возразил Герасим Силыч...
- Ну ладно, ладно, бог уж с тобой, сердца на тебя не держу,- сказал Смолокуров.- Неси-ка ты, неси остальные-то. Домой пора - щи простынут...
- Сию минуту,- молвил Чубалов и пошел наверх в палатку. Подошел Марко Данилыч к тем совопросникам, что с жаром, увлеченьем вели спор от писания. Из них молодой поповцем оказался, а пожилой был по спасову согласию и держался толка дрождников, что пекут хлебы на квасной гуще, почитая хмелевые дрожди за греховную скверну.
- Да почему же не след хлеб на дрождях вкушать? - настойчиво спрашивал у дрождника поповец.
- Потому и не след, что дрожди от диавола,- отвечал дрождник.- На хмелю ведь они?
- На хмелю.
- А хмель-от кем сотворен?
- Творцом всяческих господом,- отвечал молодой совопросник.
- Ан нет,- возразил дрождник.- Не господом сотворен, а бесом вырощен, на пагубу душам христианским и на вечную им муку. Такожде и табак, такожде и губина, сиречь картофель, и чай, и кофей - все это не божье, а сатанино творение либо аггелов его. И дрожди хмелевые от него же, от врага божия, потому, ядый хлеб на дрождях, плоти антихристовой приобщается, с ним же и пребудет во веки... Так-то, молодец!
- А покажи от писания! - с задором отвечал ему на то молодой поповец.
- Изволь,- промолвил дрождник и, вынув из-за пазухи рукописную тетрадку, стал по ней громогласно читать: "... Сатана же, завистию распаляем, позавиде доброму делу божию и нача со бесы своими беседовати, как бы уловити род человеческий во свою геенну пианством, наипаче же верных христиан.