- Истинную правду вам сказываю, вот как перед самим Христом,- вскликнул Терентий и перекрестился.- Опричь меня, других выходцев из хивинского полона довольно есть - кого хотите спросите; все они знают Мокея Данилыча, потому что человек он на виду - у хана живет.
- Знаю я вас, хивинских полонянников,- молвил, нахмурясь, Марко Данилыч.Иной гулемыга (Гулемыга - праздный гуляка, шатун.), бежит от господ аль от некрутчины, да, нашатавшись досыта, и скажется хивинским выходцем. Выгодно барский, так волю дадут, а от солдатчины во всяком разе ушел... Ты господский, говоришь?
- Был господским,- отвечал Хлябин.
- Я наперед это знал,- молвил Смолокуров.- И чего ты не наплел! И у самого-то царя в доме жил, и жены-то царские в ситцевых платьишках ходят, и стряпка-то царем ворочает, а министров-то скалкой по лбу колотит! Ну, кто поверит тебе? Хоша хивинский царь и басурманин, а все же таки царь,- стать ли ему из-за пирогов со стряпкой дружбу водить. Да и как бы она посмела министров скалкой колотить? Ври, братец, на здоровье, да не завирайся. Нехорошо, любезный!
- Не верите мне, так у Корнея Евстигнеича спросите,- сказал на то Хлябин.Не я один про Мокея Данилыча ему рассказывал, и тот казак, с коим мы из полону вышли, то же ему говорил. Да, опричь казака есть и другие выходцы в Астрахани, и они то же самое скажут. А когда вышли мы на Русь, заявляли о себе станичному атаману. Билеты нам выдал. Извольте посмотреть,- прибавил Хлябин, вынимая бумагу из-за пазухи.
Внимательно прочитал билет Марко Данилыч и, сложивши его, молча отдал Терентью. А ведь дело-то на правду похоже!- подумал он.- Эх, Мокеюшка, Мокеюшка!.. Сердечный ты мой!.. Как же теперь быть-то? Дунюшку ведь этак совсем обездолишь.. Ах ты, господи, господи!.. Наставь, вразуми, как тут поступить".
- Вот что,- надумавшись, сказал он Хлябину.- По билету вижу, что ты в самом деле вышел из полону. Хоша и много ты насказал несодеянного, а все-таки насчет брата я постараюсь узнать повернее, а потом что надо, то и сделаю. Этот оренбургский татарин к Макарью на ярманку ездит?
- Каждый год ездит; там у него и лавка в Бухарском ряду,- отвечал Хлябин.
Даст бог, повидаюсь, потолкую с ним, ярманка не за горами,- сказал Смолокуров.- И ежели твои слова справедливы окажутся, уговорюсь с ним насчет выкупа. А теперь вот тебе,- прибавил Марко Данилыч, подавая Хлябину пятирублевую.
Тот с низким поклоном поблагодарил.
- Вы Субханкулову, ваше степенство, больше тысячи целковых ни под каким видом не давайте,- пряча бумажку в карман, молвил Хлябин.- Человек он хороший, добрый, зато уж до денег такой жадный, что другого такого, пожалуй, и не сыскать. Заломит и невесть что, узнавши про ваши достатки. А вы тогда молвите ему: "Как же, мол, ты, Махметушка, летошний год казачку Пелагею Афанасьевну у куш-бека (Куш-бек - вроде министра.)
Рим Берды за пятьдесят тиллэ только выкупил, значит, меньше двухсот целковых. как же, мол, ты, дружище, енотаевского мещанина Илью Гаврилова у мяхтяра (Мяхтяр - вельможа. ) Ата-Бишуева за семьдесят тиллэ выкупил?.. Я вам записочку напишу, за сколько кого он выкупал. А ежели Субханкулов скажет, что Мокея Данилыча надо у самого хана выкупить, а он дешево своих рабов не продает, так вы молвите ему: "А как же, мол, ты Махметушка, два года тому назад астраханского купеческого сына Махрушева Ивана Филипыча с женой да с двумя ребятишками у хана за сто, за двести тиллэ выкупил?" Да тут же и спросите его: "А сколько, мол, надо тебе вишневки на придачу киевской, скажите, отпущу, знаю-де, что его ханское величество очень ее уважает". Только скажите - перестанет лишки запрашивать.
- Сам же ты говоришь, что цена на полонянников ниже тысячи рублей на серебро. Так за что же я этой бритой плеши, Субханкулову, тысячу, а пожалуй, и больше отвалю?
- Хана не согласишь взять дешево за Мокея Данилыча,- молвил Хлябин.- Ему известно, что он из богатого рода. И другие, что с нами вместе в полон попали, про то говорили, и сам Мокей Данилыч не скрывался.
- Вот нужно было! - молвил с досадой Марко Данилыч.- Языки-то больно долги у вас там! Говорили бы да оглядывались, а то сдуру, как с дубу!
- Купца Богданова семипалатинского летошний год из полону выкупали,сказал Хлябин.- Хлопотал не Субханкулов, а сибирский купец, тоже татарин. Узнали в Хиве, что Богданов из богатой семьи, так восемьсот лобанчиков (Лобанчик - золотая двадцатифранковая монета времен Реставрации и Людовика Филиппа. До Крымской войны она была в большом ходу в России. ) сорвали, значит, больше тысячи тиллэ (Тиллэ - золотая бухарская монета, по достоинству равняется 3 рублям 84 копейкам металлическим.), без малого, значит, четыре тысячи целковых. А про Мокея Данилыча тоже знают, что он из богатых. Ведь иные хивинцы и сами на Макарьевскую ездят и оттоле всякие вести привозят. Мокею Данилычу про свои достатки было никак невозможно скрыть - и без того бы узнали. Прежний-то его хозяин для того больше и мучил его, что был в надежде хорошие деньги за него взять.
Замолчал Марко Данилыч и, зорко поглядев на Хлябина, сказал:
- Что же ты теперь хочешь с собой делать?
- Перво-наперво в деревне у себя побываю, сродников повидаю,- отвечал Хлябин,- а потом стану волю от господ выправлять...
- А потом? - спросил Смолокуров.
- А потом буду работы искать,- сказал Хлябин.- Еще в Астрахани проведал от земляков, что сродников, кои меня знали, ни единого вживе не осталось, хозяйка моя померла, детки тоже примерли, домом владеют племянники - значит, я как есть отрезанный ломоть. Придется где-нибудь на стороне кормиться.
- Хочешь ко мне?- спросил Марко Данилыч.
- Не оставьте вашей добротой, явите милость,- низко кланяясь, радостно промолвил Терентий.- Век бы служил вам верой и правдой. В неволе к работе привык, останетесь довольны... Только не знаю, как же насчет воли-то?
- Я сам об ней стану хлопотать,- вставая со скамьи и выпрямляясь во весь рост, сказал Смолокуров.- Скорее, чем ты, выхлопочу. А тебя пошлю на Унжу, лесные дачи там я купил, при рубке будешь находиться.
- Всячески буду стараться заслужить вам, Марко Данилыч, не оставьте, Христа ради, при моей бедности,- сказал Терентий Михайлов.
- Насчет жалованья потолкуем завтра, теперь уж поздно. Да и тебе с дороги-то отдохнуть пора,- сказал Марко Данилыч, направляясь из сада вместе с Хлябиным.- Все будет сделано... Не забуду, что братнину участь ты облегчил. Не оставлю... Ступай с богом да кликни Корнея, в горницы бы ко мне шел... Вот еще что: крепко-накрепко помни мой приказ. Ни здесь, ни в деревне у сродников, ни на Унже и слова одного про Мокея Данилыча не моги вымолвить. Ранней болтовней, пожалуй, все дело испортишь. Про свои похожденья что хочешь болтай, а про братанича и поминать не смей. Слышишь?
- Слушаю, Марко Данилыч, исполню ваше приказанье,- ответил Хлябин.- Мне что? Зачем лишнее болтать?
- Ступай же со Христом. Спроси там у стряпки поужинать, да и ложись с богом спать,- сказал Марко Данилыч.- Водку пьешь?
- При случае употребляем,- сладко улыбаясь, ответил Хлябин.
- Пришлю стаканчик на сон грядущий,- молвил Смолокуров.- Прощай. Не забудь же кликнуть Корнея, сейчас бы шел,- промолвил он, входя по ступеням заднего крыльца.
* * *
Пришел Марко Данилыч в душную горницу и тяжело опустился на кресло возле постели... "Ровно во сне,- размышлял он.- Больше двадцати годов ни слуху, ни духу, и вдруг вживе... Что за притча такая?.. На разум не вспадало, во снах не снилось... Знать бы это годика через три, как пропал на море Мокеюшка, то-то бы радости было... А теперь... Главное, Дуня-то у меня при чем останется?.. Еще женится, пожалуй, на Дарье Сергевне, детей народят... А жаль Дарью Сергевну, не чует сердечная, что он вживе!.. Как бы не узнала?.. Поскорей надо отсюда Корнея в Астрахань. А Терентья на Унжу. Не то, наливши зенки, спьяну-то кому-нибудь и наболтают... А Субханкулова отыщу непременно...".
Вошел Корней. Не успел он положить уставного начала, как Марко Данилыч на него напустился:
- Тебя-то зачем нелегкая сюда принесла? Ты-то зачем, покинувши дела, помчался с этим проходимцем? Слушал я его, насказал сказок с три короба, только мало я веры даю им. Ты-то, спрашиваю я, ты-то зачем пожаловал? В такое горячее время... Теперь, пожалуй, там у нас все дело станет.