- Садитесь, гости дорогие, за скатерти браные, за напитки пьяные, за хлеб, за соль, за крестильную кашу да за курничок, - приговаривала Аграфена Петровна, усаживая гостей за обеденный стол.
- Уговор дороже денег, - подхватил Патап Максимыч, когда уселись все. Слушайте хозяина, гости дорогие, - на собак покидайте одни кости, остальное сами доедайте, чтоб на столе у меня все было чистехонько.
Теперича воля не ваша, а моя да хозяюшкина. Сами знаете, что по-старому святому завету гость хозяину не указчик - что поставят перед ним, то и кушай да хозяев во всем слушай. Ваше дело есть да пить, а наше дорогих гостей потчевать. Кланяйся, зятек, да за гостями приглядывай, пили бы хоть помаленьку да выпили все.
Курник поставили на стол. Отличилась Дарья Никитишна - такой спекла, что чем больше ешь, тем больше хочется. Ходит вкруг стола Аграфена Петровна, ласковые слова гостям приговаривает:
- Кушайте, гости, покушайте! Запросто, без чинов, чем господь послал. Приневольтесь еще маленечко, по другому кусочку курничка-то скушайте. Что перестали? Аль хозяйского хлеба-соли вам жаль?
- Распредовольны, сударыня, Аграфена Петровна,
- молвил ей на ответ удельный голова, отирая бороду.
- А ты, дружище Михайло Васильич, хозяйке-то не супротивничай, ешь, доедай, крохи не покидай, - сказал Патап Максимыч.
- Нельзя, любезный друг, видит бог, невмоготу. Всего у тебя не переешь, не перепьешь, - тяжело отдуваясь, промолвил голова.
- А тебе бы, Михайло Васильич, да и всем вам, дорогим гостям, распоясаться, кушаки-то по колочкам бы развесить, - сказал Патап Максимыч. Зятек! Василий Борисыч! Сымай кушаки с гостей, вешай по колочкам. Ну, архиерейский посол, живей поворачивайся.
Сняли гости кушаки, и всем облегчало. Сызнова пошло угощенье. И гости веселы, и хозяин радошен. А уху какую сварила Дарья Никитишна, буженину какую состряпала, гусей да индюшек, как зажарила - за какой хочешь стол подавай. Каждый кусок сам в рот просится.
На славу вышел крестильный пир: и подносят частенько, и беседа ведется умненько.
Манефа к слову пришлась, и повелась беседа про обители.
- Как слышно?.. Что скитские дела? - спросил Сергей Андреич Колышкин у Патапа Максимыча.
- Ничего пока неизвестно, - отвечал Патап Максимыч. - Думать надо, по-старому все останется. Видно, только попугали матерей, чтобы жили посмирней. А то уж паче меры возлюбили они пространное житие. Вот хоть бы сестрица моя родимая - знать никого не хотела, в ус никому не дула, вот за это их маленько и шугнули. Еще не так бы надо. Что живут? Только небо коптят.
- А ведь я до сих пор хорошенько не знаю, что сделал генерал, что из Питера в скиты наезжал, - сказал Сергей Андреич.
- Только страху задал, а больше ничего, - ответил Патап Максимыч. Пачпорты спрашивал, часовни описывал, иконы, что там поставлены, строенья обительские - а больше ничего.
- Матери-то ублаготворили, видно?.. - спросил Сергей Андреич.
- Ни-ни! - ответил Патап Максимыч. - Подъезжали было, первая сестрица моя любезная, да он такого им пару задал, что у них чуть не отнялись языки. Нет, пришло, видно, время, что скитам больше не откупаться. Это ведь не исправник, не правитель губернаторской канцелярии. Дело шло начистоту.
- А после его отъезда так-таки ничего и не вышло? - опять спросил Колышкин.
- Ровнехонько ничего, опричь того, что воспретили шатуньям со сборными книжками шляться, - сказал Патап Максимыч. - Да этих чернохвостниц одной бумагой не уймешь: в острог бы котору-нибудь, так не в пример бы лучше было.
- Ну, уж и в острог! - вступился удельный голова.
- А для чего ж не в острог? - возразил Патап Максимыч. - Ведь они дармоедницы, мирские обиралы, ханжи, да к тому ж сплетницы и смотницы. За такие художества ихнюю сестру не грех и в остроге поморить.
- Они богу молятся за мир христианский, - заметила жена удельного головы. - Нам-то самим как молиться?.. Дело непривычное, неумелое. У нас и дела, и заботы, и всё, а пуще всего не суметь нам бога за грехи умолить, а матушки, Христос их спаси, на том уж стоят - молятся как следует и тем творят дело нашего спасения.
- Молятся! Как же!.. Держи карман!.. Знаю я их вдосталь! - сказал на то Патап Максимыч, - Одна только слава, что молятся. У них бог - чрево... Вот что...
Давно бы пора в порядок их привести. Что молчишь, зятек?.. - с лукавой улыбкой обратился Патап Максимыч к Василью Борисычу. - Изрони словечко - ихнее дело тебе за обычай. Молви гостям, правду аль нет говорю.
- Трудно на это что-нибудь сказать, - робко, уклончиво, сквозь зубы проговорил бывший архиерейский посол. - С какой стороны посмотреть.
- Гляди и толкуй прямо, - немного возвыся голос и слегка нахмурясь, сказал Патап Максимыч. - Чего вертеться-то? Прямо сказывай, без отлыниванья, без обиняков...
- Оно, конечно, ихней сестры много шатается, переминаясь, заговорил было Василий Борисыч. - Однако ж, ежели взять...
- Чего тут еще "однако да однако"? - вспылил Патап Максимыч. - Тебя до сих пор хорошенько еще не проветрило. Все еще Рогожским да скитами тебе отрыгается. Никуда, брат, не годен ты - разве что в игуменьи тебя поставить... Хочешь на теткино место, на Манефино?
- Ох, искушение! - вполголоса, опуская глаза в тарелку, молвил Василий Борисыч.
- А право, знатная бы вышла из тебя игуменья, смеясь, продолжал Патап Максимыч. - Стал бы ты в обители-то как сыр в масле кататься! Там бы тебе раз по десяти на году-то пришлось крестины справлять. Право...
И раскатился Патап Максимыч громким хохотом на всю горницу.
И все мужчины хохотали, а женщины, потупивши глаза, молчали. Василий Борисыч с сокрушенным сердцем и полными кручины глазами одно твердил:
- Ох, искушение!
- Ей-богу, - продолжал свои глумленья развеселившийся Патап Максимыч. - А вот мы, отобедавши, в игуменьи тебя поставим. У канонницы иночество напрокат возьмем и как следует обрядим тебя... Бородишку-то платком завяжи, невеличка выросла, упрятать можно...
Пожалел Колышкин Василья Борисыча, перервал речи Патапа Максимыча, спросил у него, как скитницы, что перевезли строенья из скитов в город, распорядятся теперь, ежели нечего им бояться выгонки.