— Идет, — радостно и самодовольно улыбаясь, вскликнул Василий Петрович. — А не в пример бы лучше здесь же, на пароходе, покончить. Два бы рублика взяли, десять процентов, по вашему слову, скидки. По рублю бы по восьми гривен и порешили… Подумайте, Никита Федорыч, сообразитесь,ей-богу, не останетесь в обиде. Уверяю вас честным словом вот перед самим господом богом. Деньги бы все сполна сейчас же на стол…
— Нет, нет, оставим до завтра, — решительно сказал Никита Федорыч.Пойдемте лучше завтракать.
— Пожалуй, — лениво и маленько призадумавшись, проговорил Морковников и затем тяжело привстал со скамьи.
— Эй ты, любезный! — крикнул он наскоро проходившему каютному половому.
— Что требуется вашей милости? — спросил тот, укорачивая шаг, но не останавливаясь.
— Уху из самолучших стерлядей, что есть на пароходе, с налимьими печенками, на двоих, — сказал Морковников. — Да чтобы стерлядь была сурская, да не мелюзга какая, а мерная, от глаза до пера вершков тринадцать, четырнадцать. Половой приостановился.
— Телячьи котлеты с трюфелями, — в свою очередь приказал Меркулов. Половой еще ближе подошел к ним.
— Холодненького бутылочку, — приказал Василий Петрович.
— Заморозить хорошенько, — прибавил Никита Федорыч.
— Редеру прикажете али клико?
Клику давай, — сказал Василий Петрович. — Оно, слышь, забористее,обратился он к Никите Федорычу.
— Слушаю-с, — проговорил половой, почтительно стоя перед
Меркуловым и Морковниковым.
— Зернистой икры подай к водке да еще балыка, да чтоб все было самое наилучшее. Слышишь? — говорил Морковников.
— Слушаю-с. Все будет в настоящей готовности для вашей милости.
— Рейнвейн хороший есть? — спросил Меркулов.
— Есть-с.
— Бутылку. Да лущенного гороха со сливочным маслом. Понимаешь?
— Можем понимать-с, — утвердительно кивнув головой, сказал каютный.
— Можно бы, я полагаю, и осетринки прихватить, — будто нехотя проговорил Морковников. — Давеча в Василе ботвиньи я с осетриной похлебал — расчудесная, а у них на пароходе еще, пожалуй, отменнее. Такая, я вам доложу, Никита Федорыч, на этих пароходах бывает осетрина, что в ином месте ни за какие деньги такой не получишь…— Так говорил Василий Петрович, забыв, каково пришлось ему после васильсурской ботвиньи.
— Осетрины холодной с провансалем, — приказал Никита Федорыч. — Вы любите провансаль?.. — обратился он к Василию Петровичу.
— А это что за штука такая? — с недоуменьем спросил Морковников. — Мне подай, братец, с хренком да с уксусцом, — промолвил он, обращаясь к половому.
В это самое время из окна рубки, что над каютами, высунулся тощий, болезненный, с редкими прилизанными беловатыми волосами и с желто-зеленым отливом в лице, бедно одетый молодой человек. Задыхаясь от кашля, кричал он на полового:
— Телячьи ножки тебе приказаны, а ты ни с места!.. Что ж это такое? На что похоже? Что у вас за дикие порядки?
И, страшно закашлявшись, оперся обеими руками о подоконник.
— Сейчас-с, — небрежно отвечал ему половой, видимо предпочитавший новый заказ заказу чахоточного.
«Медной копейки на чай с тебя не получишь, — думал он, — а с этих по малости перепадет два двугривенных».
— Обличить вас надо!.. В газетах пропечатать!.. Погодите!.. Узнаете вы меня!.. — задыхаясь от злобы и кашля, неистово кричал чахоточный. — Капитана мне подай!.. Это ни на что не похоже!
Капитана не подали, а ножки тотчас принесли. С жадностью накинулся на них чахоточный, успев перед тем опорожнить три, либо четыре уемистых рюмки очищенного.
— Из кутейников, должно быть, — тихонько заметил Морковников. — Теперь ведь очень много из поповичей такого народа разводится.
Завтракать подали в рубку. Расправившись с телячьими ножками, попович куда-то скрылся, должно быть на боковую отправился; а может быть, писать обличительную статью насчет пароходных телячьих ножек. В рубке остался Меркулов один на один с новым знакомцем. Морковников опять было стал приставать к Никите Федорычу насчет тюленя, но Меркулов устоял и наотрез сказал ему, что до приезда на ярманку ни слова не скажет ему по этому делу. Нечего было делать Морковникову, пришлось уступить. Зато уж и позавтракал же он.
Ни васильсурской ботвиньи, ни мучительной икоты ровно и не бывало, ел, будто ему сказано было, что вперед трое суток у него во рту маковой росинки не будет. И закуска, и уха, и котлеты, и осетрина исчезли ровно в бездне. Умел Василий Петрович покушать. Когда завтрак был покончен, он с довольной улыбкой сказал Меркулову:
— Обедать-то, видно, поздненько придется, часика этак через три.
— Ох, уж, право, не знаю, — отвечал Никита Федорыч. — Я сытехонек.
— Как так? Да нешто можно без обеда? — с удивленьем вскликнул Морковников. — Сам господь указал человеку четырежды во дню пищу вкушать и питие принимать: поутру завтракать, потом полудничать, как вот мы теперь, после того обедать, а вечером на сон грядущий ужинать… Закон, батюшка…
Супротив господня повеленья идти не годится. Мы вот что сделаем: теперича отдохнем, а вставши, тотчас и за обед… Насчет ужина здесь, на пароходе, не стану говорить, придется ужинать у Макарья… Вы где пристанете?
— У Ермолаева, если там найдется свободный номер, — сказал Никита Федорыч.
— И разлюбезное дело, — молвил Морковников. — Я сам завсегда у Федора Яковлича пристаю. Хорошо у него, ото всего близко, опять же спокойно, а главное дело всякое кушанье знатно готовят.
— Скажите, пожалуйста, Василий Петрович, зачем эта барышня, Марья-то Ивановна, чудит при таком состоянии? — спросил Меркулов, перед тем как им пришлось расходиться по каютам.