— Доводилось, — ответил Доронин.
— Брандахлыст, — решил Марко Данилыч.
— Почти одно, что наша копорка (Копорка, Иван-чай — растение Epilobium angustifolium. Его собирали, сушили, преимущественно в Петербургской губернии, и мешали с кяхтинским чаем. Такая подделка строго преследовалась.), — заметил Доронин.
— За копорку-то по головке не гладят, в тюрьму даже сажают, а на кантонку пошлины сбавили. Вот тут поди и суди!.. — молвил Марко Данилыч.
— Соображения!
— Вестимо, соображения! — согласился Марко Данилыч. — А много ль капиталу Меркулов в тюленя-то усадил?
— Много, — покачав головой, ответил Доронин.
— Однако как?
— Тысяч до шестидесяти.
— Не пустячные деньги! — покачал головою и Марко Данилыч. — Да неужто у него только шестьдесят тысяч и было? — спросил он после короткого молчанья. — Отец-от ведь у него в хорошем капитале был…
— Еще столько же наберется, может, и побольше, — сказал Зиновий Алексеич. — К слову ведь только говорится, что весь капитал засадил. Всего-то не засаживал… Как же это возможно?
— А много ль пудов?.. тюленя-то?.. — спросил Смолокуров, как бы от нечего говорить.
— Пятьдесят ли, пятьдесят ли пять тысяч, наверно сказать не могу,ответил Зиновий Алексеич.
— А сюда не ближе сентября будет?
— Сказывал он, что прежде рождества богородицы никакими способами ему не управиться, — молвил Доронин.
— Нешто пишет? — спросил Смолокуров.
— Незадолго до нашего отъезда был он в Вольском, три дня у меня выгостил, — сказал Доронин. — Ну, и кучился тогда, не подыщу ль ему на ярманке покупателя, а ежель приищу, запродал бы товар-от… Теперь пишет, спрашивает, не нашел ли покупщика… А где мне сыскать?.. Мое дело по рыбной части слепое, а ты еще вот заверяешь, что тюлень-от и вовсе без продажи останется.
— Ежели у него теперича пятьдесят тысяч пудов на шестьдесят тысяч рублей, значит, пуд-от по рублю с двумя гривнами обойдется, — рассчитывал Марко Данилыч.
— Должно быть, что так, — подтвердил Зиновий Алексеич.
— А он тебе только на словах говорил, чтоб до его приезда тюленя запродать?
— Доверенность на всякий случай дал. Доверенность у меня есть,отвечал Доронин.
— Так!.. — протянул Марко Данилыч. — Прямь — и доверенность дал… Что ж, искал ты покупателей-то? — спросил он потом, немножко помолчавши.
— Да ведь говорю я тебе!.. Где я буду их искать? — отозвался Зиновий Алексеич. — До твоего приезду спрашивал кой у кого из рыбников. И от них те же речи, что от тебя.
— Кого спрашивал-то?
— Да кого я спрашивал? Сусалина спрашивал, Седова, еще кой-кого… Все в одно слово: никаких, говорят, в нонешню ярманку цен не будет.
— Верно!.. Еще, пожалуй, в убыток продашь… Вот какова она, наша-то коммерция… Самое плевое дело!.. — молвил Марко Данилыч.
— К Орошину, думаю, съездить, — после недолгого молчанья сказал Доронин. — Он ведь у вас главный скупщик — не один раз весь рыбный товар до последнего пуда на ярманке скупал. Он не возьмет ли?
— Постой, погоди! — спешно перебил Смолокуров. — Денек-другой подожди, не езди к Орошину… Может, я сам тебе это дельце облажу… Дай только сроку… Только уж наперед тебе говорю — что тут ни делай, каких штук ни выкидывай, а без убытков не обойтись. По рублю по двадцати копеек и думать нечего взять.
— Да уж хоть сколько бы нибудь да взять… Не в воду ж в самом деле товар-от кидать!.. Похлопочи, сделай милость, Марко Данилыч, яви божескую милость… Ввек не забуду твоего одолженья.
— Эк как возлюбил ты этого Меркулова… Ровно об сыне хлопочешь,лукаво улыбнувшись, молвил Смолокуров. — Не тужи, бог даст, сварганим. Одно только, к Орошину ни под каким видом не езди, иначе все дело изгадишь. Встретишься с ним, и речи про тюленя не заводи. И с другим с кем из рыбников свидишься, и тем ничего не говори. Прощай, однако ж, закалякался я с тобой, а мне давно на караван пора.
Воротясь на квартиру, Марко Данилыч тотчас за счеты. Долго щелкал костями, то задумываясь, то самодовольно улыбаясь. Ловкий оборот затевал. Баш (Баш — по-татарски голова. Взять баш на баш — взять рубль на рубль. Выражение употребительно в Поволжье.) на баш, пожалуй, возьмет…
И нимало не совестно было ему перед другом-приятелем, хоть он и догадывался, что Меркулов скоро своим будет Доронину. «Почище обработаю, чем Орошину хотелось меня…— думает Марко Данилыч, расхаживая по комнате.Объегорю!.. Что ж?.. До кого ни доведись, всяк бы то же сделал… Купец, что стрелец, — оплошного ждет… Друзья мы приятели с Зиновьем Алексеичем — так что ж из этого?.. Сват сватом, брат братом, а денежки не родня… Всё ведь так, всё… Упусти-ка я случай насчет ближнего погреться — меня же дураком обзовут… А обдуй кого-нибудь получше, над ним смеяться станут — учись, мол, плати за науку… Да что мне до людей!.. Ну их… Мне бы только Дунюшке, Дунюшке, моей голубке, побольше накопить… А то что мне люди?.. Плевать!»
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Доронина в мильоне считали. Был он одним из самых сильных хлебных торговцев. Тысяч до двух десятин земли у него засевалось в Самарском Заволжье, близ Балаковской пристани, да без малого тысяча возле Сызрани. За Волгой пшеницу он сеял, в сызранской окольности — просо. Муку молол на десятипоставной мельнице-крупчатке, что была строена еще его родителем на реке на Иргизе, а просо шастал на пшено на двенадцати круподерках, что сам вкруг Сызрани поставил. И чужого хлеба немало скупал, часть его перемалывал на иргизской мельнице; муку и зерно на своих расшивах ставил в Рыбную и другие верховые города. Хлеб и в Москву, а годами и в Питер на Калашникову пристань возил, а у Макарья торговал больше пшеном. Супротив Доронина по пшену на всей Волге не было ни единого человека.